БАТАЛОВ Николай Петрович. Артист театра и кино

batalov kino

БАТАЛОВ Николай Петрович. Артист театра и кино. Родился в 1899 году в Москве. В 1916 году принят в труппу МХТ. Играл в спектаклях: «Женитьба Фигаро», «Бронепоезд 14-69», «На дне», «Мертвые души». Снимался в фильмах: «Аэлита», «Мать», «Путевка в жизнь» и других. Заслуженный артист. Умер в 1937 году. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

Баталова Светлана Николаевна. Актриса МХАТа. Живет в Москве. И сегодня мы в гостях у Светланы Николаевны Баталовой, дочери выдающихся артистов Николая Петровича Баталова и Ольги Николаевны Андровской.

Светлана Николаевна, фамилия Баталовых широко известна. И началась она, по сути дела, с Вашего отца. А какие для этого были предпосылки?

Светлана Баталова. Никаких предпосылок не было вообще. Он из очень простой семьи. Родители его родом из Твери, потом они перебрались в Москву, дедушка работал в каком-то ресторане, а бабушка просто была домашней хозяйкой. Было четверо детей, так что ей некогда было работать, а отец мой, он с юности мечтал, видимо, о театре. Он был очень большой фантазер и, видимо, эта фантазия ему не давала покоя и в 16-ть лет он кончил гимназию, и он пришел во Вторую студию МХТ, прибавив себе два года, чтобы его приняли. Его взяли, и там он быстренько был замечен. И сразу стал на виду. До такой степени, что один из руководителей студии взял его с собой, когда пошел смотреть молодежь в театр Корша. И там увидели маму, в каком-то спектакле, чего-то она там играла, какую-то муру и пригласили ее во Вторую студию. И она приняла приглашение.

К.С. — Но ведь у него и брат тоже артист.

С.Б. — Да и брат его актером стал. И обе сестры актрисы, так что, в общем, вся семья уже потом пошла в Художественный театр. А дедушка с бабушкой никакого отношения не имели к театру, совершенно никакого. Но ходили в театр постольку, поскольку там были дети.

К.С. — Он пришел к Коршу и там увидел Ольгу Николаевну, он ее увидел впервые?

С.Б. — Да, первый раз, первый раз он ее увидел там в какой-то пьесе. Это уже мама мне рассказывала. Она играла, какую-то малюсенькую роль, ну как-то они ее там заприметили.

К.С. — А, как мама попала на сцену?

С.Б. — А так вот попала, девочкой в любительских спектаклях играла.

К.С. — А кто был ее батюшка?

С.Б. — Дед мой был адвокат, юрист, присяжный поверенный. А бабушка моя, между прочим, француженка, с которой они поженились очень молодыми. Бабушка приехала из Франции 17-ти летней девочкой, в качестве гувернантки, не говоря ни слова по-русски. Отец ни слова по-французски. Они встретились в имении, у какого-то очень богатого человека. Будучи студентом, дед готовил мальчиков в гимназию, а бабушка разговаривала с ними исключительно по-французски, так хотел этот человек. Собственно, она совершенно и не знала русского. Я у деда спрашивала: “ Как вы объяснились с бабушкой-то?” Он говорит: “ Ну, для этого языка не надо.” Это можно и без слов понять…

К.С. — Вот, вероятно, этот особый шарм Ольги Николаевны он от бабушки…

С.Б. — Очевидно, да. Кстати, она довольно прилично говорила по-французски и бывала во Франции. Бабушка, когда еще была возможность до революции, ездила во Францию к своим родным, у нее там было очень много родственников, и она брала маму с собой. Ну, потом революция, и все это прекратилось. Но в 1937-м году, когда МХАТ первый раз поехал в Париж, мама встретилась там со своим двоюродным братом, он ее нашел, прислал ей визитную карточку, мама долго сомневалась: идти, не идти, он ее к себе пригласил в гости.

К.С. — В тридцать седьмом году было опасно иметь родственников в Париже. Она н е боялась?

С.Б. — С ними был, конечно, товарищ…

К.С. — Специальный человек…

С.Б. — Да, она с ним долго советовалась. Она говорила ему: «Я не знаю, как мне быть, брат приглашает к себе в дом». Тогда это было просто невозможно. И этот специальный человек говорит ей: «Знаете что, идите, только возьмите с собой товарищей, кого-нибудь». И мама набрала с собой народу много и они все, человек десять приехали к маминому брату. У него был домик свой под Парижем, их встретили, и все было очень весело, хорошо и мило. И после этого наладилась связь, они стали переписываться. Но потом грянула война, все это, конечно, закончилось.

К.С. — Насколько я знаю, Андровская — это мамин псевдоним? Как он появился и какая ее девичья фамилия?

С.Б. — Да, Андровская — псевдоним. Девичья ее фамилия — Шульц. Это фамилия моего деда, видимо, он из немцев, хотя даже языка немецкого не знал. И вот, когда мама поступила во МХАТ, кстати, она уже была замужем, но фамилию не меняла. И ей тогда Владимир Иванович Немирович-Данченко сказал, что фамилия не сценичная и не красивая. Типичная немецкая фамилия. И говорит маме: придумайте себе какую-нибудь фамилию. У мамы был младший брат Андрей, который погиб 17-м мальчиком в Гражданскую войну, она его очень любила и хотела взять себе фамилию Андреева, но тогда еще была жива Мария Федоровна Андреева…

К.С. — Жена Горького…

С.Б. — Да. И Владимир Иванович ей сказал, знаете, неудобно, она еще жива и ее помнят, она была очень хорошая актриса, что-нибудь другое придумайте. И мама придумала Андровская и так она осталась Андровской.

К.С. — С мамой папа познакомился в театре Корша, и как дальше развивался роман?

С.Б. — А дальше, они ее пригласили в студию, она долго размышляла, не решалась, потом пришла. Начали они работать. Мама мне рассказывала, что ее с папой так познакомили: “ Вот наш сердцеед.” Она говорит, я посмотрела, какой-то курносый мальчишка, я говорит, подумала: нет мне он ни к чему. Но потом все это очень быстро произошло, очень быстро она вышла замуж за него, по-моему, в 22-м же году…

К.С. — Не устояла…

С.Б. — Да. В 1922-м году, а в 1923-м родилась я. Так что жизнь пошла…

К.С. — Николай Петрович, по-моему, был одним из самых знаменитых красавцев…

С.Б. — Да, нет, он не был красавцем, Костя, он не был красавцем… Он обаятельный был очень, очень обаятельный… И очень талантливый актер. Яркий актер, разнообразный, он играл не самого себя, он всегда искал что-то новое. И роли у него были самые разные. Интересно, что, когда Станиславский дал ему роль Фигаро, отец был поражен. Он ему даже говорил: “ Константин Сергеевич, у вас живой Фигаро ходит, Прудкин. Ну, какой я Фигаро, я Федька, а не Фигаро” …

К.С. — Но, тем не менее, это был один из самых знаменитых спектаклей…

С.Б. — Да. Станиславский очень долго работал очень долго над этой пьесой, и сделал, конечно, шедевр. Это был праздник для всех, и для актеров, и для публики.

К.С. — У Николая Петровича очевидна была туча поклонниц.

С.Б. — Да, поклонницы папины это страшное дело было. Также, как у Лемешева. Расставляли посты по улице, знали, когда он идет на репетицию, когда он идет на спектакль. Это все было, и папа ужасно это тяжело переживал. Он ненавидел этих девчонок, он называл их психопатками. Заказал себе темные очки, тогда ведь не носили этого, шляпу надевал на самый нос, чтобы его не узнавали, но, конечно, узнавали. У мамы, конечно, тоже было очень много поклонников, но папа к этому относился абсолютно спокойно, и всегда даже подтрунивал над ней. Он ей очень верил, он знал, что она его очень любила. Он знал, что тут не могло быть никаких таких романов. Он ей верил. Но поклонники были, поклонников у нее было очень много. Мама была кокетка… кокетка, но до какого-то предела… Если уже это начинало переходить какие-то границы, то мама быстренько ставила поклонника на место. Но кокетничала она спокойно, со всеми, ей это ничего не стоило… И папа к этому совершенно спокойно относился. Был такой смешной случай. Это было на “ Фигаро” . У папы никак не получалась сцена ревности. Станиславский говорит, вы должны понять природу ревности, ведь там все дело в этом, что Фигаро ревнует Сюзану к графу, и вы должны понять эту природу. Попробуйте ревновать Ольгу Николаевну по-настоящему. Вот говорит, следите за ней, как она с людьми разговаривает, как она смотрит, нет ли тут чего-нибудь, попробуйте вот это ухватить… Папа начал пробовать. Это мама мне рассказывала, она говорит, я ничего не могла понять, он со мной вдруг “ да” , “ нет” , как-то подозрительно на меня смотрит, думаю, ну что с ним такое, я говорю: “ Что с тобой? Ты что, нездоров или что?” Ничего, все хорошо, все нормально. Пока, наконец, не настала репетиция, на которой Станиславский ему из зала кричит: “ Молодец, вот видите, как хорошо мы с вами договорились… Все правильно, все получилось.” И потом спохватился себя, сказал: “ А, я, кажется, нас выдал…” И тогда уже все это вскрылось. Мама рассказывала, что была в ярости. Говорит: “ Как же ты мог мне это не сказать? ” Папа говорит: “ А если бы я тебе сказал, ничего бы не получилось.”

К.С. — Насколько я знаю, Николай Петрович, был любимым артистом Иосифа Виссарионовича Сталина.

С.Б. — Да.

К.С. — А в чем выражалась эта любовь?

С.Б. — Ну, вы знаете, Сталин видел отца в театре много раз. Как известно, Иосиф Виссарионович очень часто ездил к нам в театр. Иногда приезжал на один акт, иногда на полспектакля, иногда на весь спектакль. Многие спектакли он смотрел по несколько раз. А папа его не видел никогда. Когда Сталин бывал в театре, он сидел в ложе, и со сцены его не разглядишь, он сидел, довольно, глубоко. А потом у нас и не разрешалось со сцены рассматривать публику, это было строго запрещено, так что папа Сталина никогда не видел. Когда папа заболел и стал мало играть, случилось так, что Сталин приехал на какой-то спектакль, к нему, конечно, прибежали, в ложу, какое-то руководство, я уж не помню, кто и он спросил: “ А что с Баталовым? Почему его не видно?” Ему сказали, что Баталов болен. “ Чем? ” Сказали, туберкулез. “ А что надо?” Тогда ведь ничем не лечили туберкулез, только климатом, ну говорят, надо бы его в хороший санаторий. И дальше последовал звонок из его секретариата. И папе было предложено поехать “ Татры” , в Польшу, там был высокогорный туберкулезный курорт. Он поехал, но там ему стало не лучше, а хуже, потому что была жуткая погода, у него началось обострение и он приехал в Москву. Снова был звонок от Сталина, спросили “ как?” Сказали: “ хуже” . Тогда Сталин сказал, а что у нас есть какие-нибудь хорошие курорты туберкулезные? Есть. Где? Ему ответили. Это было, кстати, в Чечено-Ингушетии, высоко в горах, 1300 метров над уровнем моря. Там была правительственная дача, которую папе дали, я там с ним жила, он там прожил довольно долго, уехал осенью, прожил там всю зиму, весной приехал в Москву. А на лето я поехала с ним и прожила там до осени. Потом мама приехала туда к нам. Это была очень хорошенькая, симпатичная такая дачка в горах, при которой было пять человек обслуги, а папа был один… И в трех километрах от этой дачи был туберкулезный курорт, откуда каждый день приезжала сестра-хозяйка и папе обед, что он желает…

К.С. — То есть, все было на высшем уровне.

С.Б. — Да, все по высшему разряду. Народ был очень симпатичный. Кто нас обслуживал, были русские, а охранник у нас был ингуш, прехорошенький парень, ему было 17 лет, очень хорошенький мальчишка был…

К.С. — И охранник даже был?

С.Б. — Охранник был с ружьем, что вы… Боже сохрани, туда подходить было нельзя. Так вот. Папа, к сожалению, был уже очень болен, он уже мало ходил, так чуть по дорожке пройдется и все. И там ему не стало лучше. Уже процесс очень далеко пошел, и мы вернулись в Москву. И снова звонок от Сталина, и опять вопрос: “ Что, лучше?” “ Нет, не лучше.” “ А что надо?” Это уже был третий раз. Сказали, что надо бы в идеале. В идеале хорошо бы Италию… И вот был приказ: отправить папу в Италию на столько, на сколько надо, дать ему денег, столько, сколько надо, выпустить к нему в любое время любого родственника, на сколько он захочет. Все это было сделано. Мама отвезла его туда, все устроила, и уехала. Там о нем заботились наши посольские, они были в Милане, это рядом. Он жил под Генуей, на море, но уже ничего не помогало. Потом зимой мама поехала к нему, прожила там месяц. А весной папа приехал в Москву, в Италии летом очень жарко, это тоже папе было уже вредно. И тогда ему дали дачу в «Снегерях», тоже по приказу Сталина. Это была правительственная дача, огромная, со всей обслугой, с «Линкольном» в любое время… С врачами из Кремля, но, в общем, все, что угодно, все услуги. Но это уже ничего не помогло. Папа поехал туда в сентябре, и у него уже пошла кровь горлом, его увезли в Туберкулезный институт и 10 ноября его уже не стало. Вот и вся история… Это был 1937 год. Он все мечтал сыграть Пушкина. Он не собирался умирать, он был человек очень жизнелюбивый, и я помню, в «Снегерях», уже лежа в постели, он все писал, сам писал сценарий.

К.С. — Вот мы с вами начали говорить о том, как вы жили, как жила ваша семья, а кто вас воспитывал?

С.Б. — Папа, в основном, в основном, папа. Мама была всегда очень занята, а папа, так как он был болен, он больше бывал дома, и он очень пристально следил за моим ростом, так сказать, что я читаю, чем я интересуюсь, с кем я дружу, что меня увлекает. И, в этом смысле, он очень много мне дал, очень много. Папа был со мной очень строг, он со мной никогда не тютюшкался, ничего этого не было. Он со мной разговаривал, как со взрослым человеком, иногда и попадало мне. У него рука тяжелая была… Наподдаст, бывало. Вообще, я девчонка была довольно озорная, но он не спускал мне, он считал, что обязательно кто-то должен в семье ребенка строжить, ребенок должен знать свое место. Папа считал, что ребенок должен знать слово ⌠нельзя». И я его побаивалась. А, когда я подросла, мы с ним стали внутренне очень похожи, не только внешне, но и внутренне, и характером и во всем. И мне с папой было хорошо, я к нему шла со всеми своими делами, не к маме, а к нему. И папа мне всегда умел объяснить, в чем я права, в чем я не права. Мне с ним всегда было легко.

К.С. — Светлана Николаевна, а как папа попал в кино. Ведь он очень много снимался и, конечно, в большей степени, простые люди знали его по кино.

С.Б. — Да, конечно. Он попал в кино очень рано. В 1924-м, по-моему, это была одна из первых его картин “ Аэлита” . И вот после “ Аэлиты” он уже много снимался, очень много, были картины: “ Мать” , “ Третья Мещанская” , “ Горизонт” , “ Путевка в жизнь” , первая звуковая картина, “ Три товарища” . И последняя картина “ Сокровища погибшего корабля” — отвратительная картина, ужасная, на которой он, по-моему, окончательно подорвал здоровье. Он играл водолаза и, конечно, его и в бассейн опускали, и все там было. После этого он больше не снимался. А в театре успел показать Станиславскому роль Собакевича. Он ужасно волновался, ужасно волновался, потому что Константин Сергеевич к нему относился с опаской, так как папа всегда был в каком-то руководстве, у них какие-то тройки, пятерки были молодежные. А Станиславский ко всему этому недоверчиво относился, и поэтому посматривал на них косо. Кроме того, известно, что Константин Сергеевич не любил, когда его артисты снимались в кино. И когда папа попросил разрешение показать ему роль Собакевича в «Мертвых душах», то Станиславский не очень охотно на это согласился. Мама мне говорила, что папа не спал ночь, такое с ним редко бывало. Он себя всегда умел держать в руках, но тут он волновался жутко. И вот пришли они на этот показ, мама села сзади Станиславского. Сидит и думает, как он-то будет реагировать. Сначала он в пенсне смотрел, потом надел на пенсне очки и стал очень серьезно смотреть. Потом стал улыбаться, улыбаться, потом стал хохотать и когда закончился показ, он подозвал папу, обнял его и поцеловал. Представляете, несмотря на какие-то внутренние преграды, препоны, все-таки искусство для Станиславского было самым главным. Так что отношения у них наладились.

КС. — Светлана Николаевна, Ваша мама, по-моему, одна из самых очаровательных и прекрасных актрис театра и кино. У нее было такое множество поклонников, неужели после смерти папы не было предложений. Почему она осталась одна, ведь она была еще молодая женщина.

С.Б. — Предложения, конечно, были, но все это ей не подходило, все это ей не подходило… Она к этому очень строго относилась. Вы знаете, она очень тяжело перенесла смерть папы, и очень тяжело переносила его болезнь. Я вот вам расскажу. Когда они возвращались из Италии, это было, я как сейчас помню, 30 апреля, мама мне написала, что папа очень похудел и выглядит плохо, ты, пожалуйста, не показывай виду, что он такой, делай вид, как будто все хорошо. Я поехала их встречать на Белорусский вокзал. Пришел поезд, из вагона вышел папа. В красивом пальто, в шляпе, папа как папа. Правда, похудевший немножко, но, в общем, ничего особенного, и уж, тем более, ничего такого, о чем писала мама. А за ним вышла мама. Мама была черная, вот понимаете, что значит, черное лицо. С ней жутко, что случилось, она изменилась страшно, за тот кусочек времени, что она была с ним в Италии, и потом везла его домой. Это была очень тяжелая дорога. Самолетов-то тогда не было. Они ехали через три страны. Останавливались в Милане, в Польше, в нашем посольстве, папа не мог долго ехать, ему трудно было. Она намучилась ужасно. А потом уже перед смертью, она просидела с ним в больнице больше месяца. Что она, конечно, пережила ужасно. Понимаете, для нее это была потеря страшная и поэтому все предложения, которые посыпались на нее, после смерти папы, она их просто не воспринимала. Ей это надо было как-то пережить, и тогда она кинулась, как сумасшедшая в работу. Вот я помню, после папиной смерти, ей предложили сниматься, она начала сниматься в “ Медведе” , ей предложил тогда Кедров преподавать в студии Станиславского, она пошла. Она работала, как сумасшедшая день и ночь… Это, вообще был очень трудный период. «Медведь» это же был ее первый фильм. А режиссер картины, Анненский он был тогда очень молоденький, это была первая его самостоятельная работа, а рядом такие артисты: Жаров, Пельтцер. После просмотра мама убежала и рыдала где-то в углу. Ей казалось, что это позор, ужас, кошмар, что это вообще жуть…

К.С. — А что мама была такая мнительная…

С.Б. — Ой, она была самоед страшный, у нее каждая роль проходила через такие страдания! Она считала, что вообще зря она в актрисы пошла и все это не нужно никому. Все роли, все роли у нее так шли, она никогда не была собой довольна, никогда, Костя. Я очень часто сидела у нее в уборной, скажем, на каком-нибудь спектакле. Она приходила со сцены, я говорю: “ Ну, как сегодня тебе игралось?” Она говорит: “ Ну, так, ну ничего…” “ Но все-таки то, что мне хотелось, я не сумела сделать…” Она была ужасной самоедкой, она никогда себе не верила никогда. Был такой смешной случай. Она получила роль Варвары в “ Грозе” , ну роль простой русской девки, она никогда в жизни таких не играла и не знала с какого конца к ней подойти. Немирович -Данченко был постановщиком спектакля, а режиссером был Судаков. Она побежала к Судакову и сказала: “ Ради Бога, сними меня с этой роли, я не могу…” Он сказал: “ Во-первых, не я тебя назначал, а Владимир Иванович, а, во-вторых, я считаю, что ты можешь, а если хочешь, иди к нему и объясняйся…” Мама единственный раз в своей жизни пошла к Немировичу объясняться. Пришла и сказала: “ Владимир Иванович, ведь это будет позор для спектакля, ладно я провалюсь, ну это для спектакля плохо, вы понимаете, что я не знаю как, я не умею…” “ Вот актриса, назвала актрису, которая может это, ей делать ничего не надо, только надеть паричок с косой, и будет она у вас Варвара…” Он был мудрый старик, Немирович, он выслушал и сказал: “ Ольга Николаевна, как эта актриса сыграет, я знаю, а вот что вы сделаете, мне интересно… ” И все. И мама репетировала как миленькая… Ну, репетировала с муками, конечно, со слезами. И вот настала генеральная… И мама, сыгравши, по-моему, второй акт сидела перед зеркалом, одна у себя в уборной и плакала, что ничего не вышло, ничего она не выполнила и вообще ничего не получилось. А у нас в уборных обычно двери в коридор были открыты, а занавесочки были задернуты, и вдруг занавесочка раздернулась, и появилось лицо Судакова, увидел ее плачущей и сказал: “ Дура” и задернул занавески. И мама говорит, что эта “ Дура” ее успокоила… Я говорит, поняла, что, значит, не все пропало. А следующая картина была “ Овраг” , где они играли с Ливановым так, что я помню после этой картины, публика топала ногами, заглядывала под занавес и требовала, чтобы они вышли кланяться, а ведь это был еще не конец, еще два акта было впереди. И в последствии всегда “ Овраг” шел, как концертный номер…

К.С. — Светлана Николаевна, после спектакля «Школа злословия» до знаменитого спектакля «Соло для часов с боем» Ольга Николаевна не играла в театре 12 лет.

С.Б. — Да, к сожалению, это так. Какие-то малюсенькие роли она играла, но, конечно, все это было не то. Потом была “ Беспокойная старость” , вот тут вдруг вспомнили, что есть Андровская, и она имела очень большой успех в этой роли, а потом опять не было ролей. Она очень тяжело это переживала. Она стала преподавать в ГИТИСе. Это был тяжелый период. Она говорила: “ Мне легче два спектакля сыграть, чем один урок провести” , видимо, она больше сил тратила, чем надо было, не умела учить.

К.С. — А почему она не ушла в другой театр?

С.Б. — Ну как она могла уйти, Костя, здесь вся жизнь. Она родилась в этом театре и в нем всю жизнь прожила, это ее дом, это все равно, что бросить свой дом…” И сказать: тьфу на вас, уйду в другой, и буду там жить, это невозможно, это невозможно, для нее это было равносильно смерти.

К.С. — И последний ее триумф спектакль «Соло для часов с боем». Как это все происходило, ведь, кажется, Ольга Николаевна уже была больна.

С.Б. — А как это было, я вам скажу. Мама лежала в больнице уже после операции, и врач сказал, что это рак. Мой муж спросил: “ Сколько, вы считаете, ей осталось?” Он говорит: “ Ну не знаю, месяца два, три…” И однажды меня в театре встречает Олег Ефремов и говорит: “ Слушай, есть пьеса. Я говорит, хочу, чтобы Ольга Николаевна там играла, ты можешь взять эту пьесу и отвезти ей в больницу” . Я говорю, могу, конечно, взять ее, но я ведь не знаю, когда она выйдет из больницы. Неважно. Вот отвези ей, пусть она прочтет. Я взяла эту пьесу, отвезла маме в больницу, оставила, на следующий день приехала, и спрашиваю: “ Прочитала” . Она говорит: “ Прочитала, ты знаешь, какая-то странная пьеса и роль какая-то не понятная, в общем, не очень.” Я говорю, ну что мне ему сказать-то, он же ждет… Знаешь что, я тебе оставлю еще на один день, перечти еще раз внимательно, а завтра я приеду, ты мне скажешь… На следующий день мама мне говорит: “ Ты знаешь, я вот так тебе скажу, ты передай Олегу, пусть кто-нибудь пока репетирует, если он очень хочет ставить, а я вернусь, и войду в спектакль” . Ну я передала ему, а он говорит: “ Нет. Мы ее будем ждать, потому что, если она не будет играть, то я вообще не буду ставить эту пьесу.” Я говорю, Олег, ты пойми, я же не знаю, когда она вернется, потом, если она вернется из больницы, она должна дней десять побыть дома, она не может прямо с больничной койки скакать на сцену, ты понимаешь, что она больной человек… “ Будем ждать” , — он мне сказал, — “ будем ждать” . Мама вернулась из больницы, потихонечку они начали репетировать, и сначала у них ничего не получалось, а репетировал с ними, Васильев, теперь он очень знаменитый, великий считается. Они его изничтожили совершенно. И кончилось дело тем, что мужики: Яншин, Станицын, Прудкин, Грибов отправились к Ефремову и сказали: “ Или ты придешь сам на репетицию или мы репетировать это не будем, потому что мы не мальчики и не девочки сидеть тут время терять…” И он пришел. И за девять дней, потому что надо было сдавать спектакль к какому-то фестивалю, за девять дней было 13 репетиций. Они уже отвыкли так работать, старики наши мхатовские. Репетиции каждый день. А последние два дня: утро, вечер, утро, вечер, утро, вечер. Утром генеральная, вечером была премьера. Мама приходила домой, только говорила: “ Боже мой, я не знаю что это будет мальчишки (мальчишки это Яншин, Станицын, Прудкин, Грибов), мальчишки не знают слов, я не знаю что будет, они слов не знают… Но кое-как мальчишки выкрутились, и премьера была. Я сидела в зале, Олег Ефремов вышел перед занавесом и сказал, что мы просим извинения у публики, потому что мы делали этот спектакль в короткие сроки, что-то еще не доделано, но, извините, нас великодушно, и сказал: тьфу, тьфу, тьфу и ушел за занавес… И начался спектакль, и когда он закончился, вы знаете, это похоже на “ Чайку” Чеховскую, была долгая пауза, и потом зал обрушился, я не помню такого грохота, что творилось в зале. И они стояли на сцене такие растерянные наши актеры, они совершенно не ожидали такого приема, никак не ожидали. Я пошла на сцену за мамой и мама тоже такая растерянная говорит: “ Слушай, что произошло? Что это? Я ничего не понимаю” . Но потом уже спектакль пошел, и пошел, и пошел, стал набирать. И успех был все больше, и больше, и больше. Я помню, она как-то меня спросила: “ Слушай, ты можешь мне объяснить, что происходит? Ведь мы же ничего не делаем, ну просто ничего не делаем, даже и грима почти на нас никакого нет, ну вот какие мы есть, такие и есть, почему такой успех?” . Я говорю, потому что вы ничего не делаете, потому что это высший пилотаж уже ничего не делать на сцене. Я говорю, именно потому, что вы так много делаете, что уже ничего не делаете, что живые…

К.С. — И до каких пор она играла?

С.Б. — Ее и Яншина на спектакли уже привозили из больницы. Вот говорят, что какие они герои, приезжали из больницы, играли спектакль. А для них было счастье, когда их везли в театр! Они так готовились к этому дню, они так его ждали, когда их повезут играть спектакль. Потому что актеры… Конечно, последнее время трудно было играть. Но вот, что значит сцена, черт, ее, знает, волшебство какое-то… Мы маму вели на сцену с наше одевальщицей, Зоечкой под ручки, ей уже трудно было одной, сажали за кулисами на стульчик перед выходом, и представьте, мама выходила на сцену, как будто ничего не было, а ведь мы ее только что вели под руки! Я не понимаю, как это можно. Когда кончалась ее сцена, мама, буквально, выпадала со сцены, и мы ее тащили в гримуборную. И вот последний спектакль, самый последний. Я ее привела в гримуборную, она села в кресло и говорит: “ Знаешь что, гримируй меня, у меня сил нет гримироваться…” Я говорю: “ Я же не умею, ты мне говори хоть что…” Она говорит, ну вот этим тончиком помажь, вот тут немножечко там что-то, надели ей парик и вот в таком состоянии она играла, как играла, не знаю. После этого спектакля мы приехали домой, не в больницу, и она сказала: “ Знаешь что, я завтра позвоню Олегу и скажу, что пусть он вводит за меня, я больше не могу…” “ Это уже через силу, я просто не могу больше, я боюсь, что я упаду на сцене, понимаешь, у меня нет сил, сил никаких нет” … И, действительно, она ему позвонила, и ставили вводить Ирину Прокофьевну Гошеву на эту роль. Ну вот так она и перестала играть “ Соло для часов с боем». Ну, а потом все стало хуже, хуже и хуже и все чаще и чаще она уже лежала в больнице, потом последний раз ее уже увезли туда и, в общем, все кончилось… Все кончилось, так что тут уже сделать было ничего нельзя…

К.С. — Вы видите во сне, папу и маму?

С.Б. — Папу вижу очень редко, очень редко, а маму вижу часто, но почему-то всегда в гастролях, всегда мы с ней где-то в гостинице, мы много же ездили с ней вместе… А, вообще я вам скажу, вот папы мне не хватает до сих пор, его уже 63 года, как нет на свете, мне его не хватает до сих пор. Иногда думаю, вот был бы жив папа, он бы мне объяснил, с мужской точки зрения, как надо, что надо. А мамочка… ну что говорить, с мамой мы всю жизнь прожили вместе, мама — это уже кусок меня самой. Родители у меня были замечательные, я не желала бы лучших родителей. И окружение было интересное, и интересные люди бывали в доме и как-то жили мы интересно, творчески жили, понимаете… вот такая жизнь была, жизнь была хорошая.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*