Что говорит дочь Григория Орджонекидзе об отце

ordzhenekidze
ОРДЖОНИКИДЗЕ Григорий Константинович. Советский политический и государственный деятель. Родился в 1886 году. Участник Октябрьской революции. Председатель Кавказского бюро ЦК РКА (б). Первый секретарь Закавказского крайкома партии. Председатель ЦК ВКП (б). Заместитель Председателя СНК. Член ЦК партии. Член Политбюро. Нарком тяжелой промышленности СССР. В 1937 году, по официальной версии, покончил жизнь самоубийством.

Этери Григорьевна ОРДЖОНИКИДЗЕ. Историк. Имеет двух сыновей, четырех внуков, двух правнуков. Живет в Москве.

Константин Смирнов. На канале НТВ “Большие родители”, программа, в которой мы встречаемся с детьми из известных семейств. Они рассказывают нам о своих близких, о людях, которые их окружали, о времени, в котором им довелось жить. И сегодня мы в гостях у Этери Григорьевны Орджоникидзе, дочери советского государственного и партийного деятеля Григория Константиновича Орджоникидзе.

Этери Григорьевна, вашего отца звали Григорий Константинович, тем не менее, все знают его как Серго Орджоникидзе?
Этери Орджоникидзе. — Грузии в семьях принято, когда рождается ребенок, его регистрируют одним именем, а в семье, ласково обращаясь к нему, называют другим именем. Вот так и получилось с отцом. Его зарегистрировали как Григорий, а в доме родители звали его Серго. Ну, а потом и друзья называли его так и в годы революции, Гражданской войны, это был, как псевдоним. Даже по полицейским документам он шел, как Серго.

К.С.
— То есть, это стало его партийной кличкой.
Э.О. — Да. Это стало партийной кличкой, но его звали Серго до конца его жизни. Так его называли и люди, которые с ним работали, так его называли в семье и так его называли все в Советском Союзе. И когда говорили Серго, то уже знали, что это речь идет об Орджоникидзе.
К.С. — Григорий Константинович, из какой семьи?
Э.О. — Отец из дворянской семьи, не очень богатой семьи, но дворянской. У него в метрике записано: “У дворянина Орджоникидзе Константина родился сын Григорий”.
К.С. — Ну, а как же мальчик из приличной дворянской семьи и попал в революцию?
Э.О. — А разве он один? Очень многие из аристократических семей, из дворянских, буржуазных семей попадали в революцию.
К.С. — Да, правда… А когда он познакомился с Иосифом Виссарионовичем Сталиным?
Э.О. — Отец закончил школу в деревне, тогда называли ее церковно-приходская школа, он закончил восемь или девять классов в местечке, рядом с деревней, где он родился. А затем он уехал в Тбилиси, поступать в фельдшерское училище. В училище был создан революционный кружок и вот, я так думаю, что отец попал вначале в этот революционный кружок. А революционный кружок составлял часть кавказского союзного комитета революционеров. Представители этого кружка и союзного комитета общались между собой, и там он, наверное, познакомился со Сталиным. В то время, когда они познакомились, Сталин написал книгу: “Наши разногласия”, имелись в виду разногласия большевиков с меньшевиками, и он подарил отцу эту книгу. А затем они случайно встретились после Бакинских событий. После празднования первого мая, они попали в тюрьму в одну камеру. Это было в 1908-м году. Они сидели довольно долго, и думаю, что там завязалась эта дружба. А затем, когда Сталина сослали в ссылку в Вологду, отец ездил к нему по поручению Ленина, проинформировать о тех событиях, которые происходят сейчас в России. Они прошли вместе почти всю Гражданскую войну.
К.С. — То есть, они, действительно, были друзьями…
Э.О. — Да, они были друзьями, это скрывать не приходится. И отец, по-моему, очень верил Сталину. Не знаю, по наивности или по чистоте душевной своей, но он очень верил Сталину.
К.С. — А как они познакомились с вашей матушкой?
Э.О. — После Пражской конференции отец был арестован в Петербурге, его осудили, присудили три года каторжных работ. Поместили его в Шлиссельбургскую крепость, и когда прошли три года, его сослали на вечное поселение в Сибирь. В начале он попал в Якутию, но так как он был фельдшер и мест в Якутии не было, его направили в очень маленькую захудалую деревушку “Покровск”. Сейчас это город, великолепный город. И вот там он служил фельдшером. Мать моя в это время работала в школе, преподавала русский язык. Боялись, очевидно, что начнется эпидемия оспы, попросили фельдшера, чтобы он пришел, сделал детям инъекции против оспы. А фельдшером был мой отец. И когда отец пришел, мать вспоминала, что они очень боялись, что дети все разбегутся, испугаются, потому что отец выглядел на фоне сибирских, северных людей, конечно, несколько необычно. У него была огромная черная шевелюра. Сначала никак не могли понять, кто это, откуда он приехал, кто он такой? Ну, а потом, когда узнали, что он из Грузии, звали его: “Грузя”, и когда он появился в школе, начали все кричать: “Грузя, Грузя идет”. Учителя боялись, что дети попрячутся, не дадут сделать себе укол, но отец так сумел подойти к детям, что дети свободно совершенно шли, не боялись. Вы знаете, он по душе был очень мягкий, добрый и очень любил детей, вот эта любовь к детям прошла у него через всю жизнь. Позднее, когда он ездил на заводы, он иногда даже не заходя на завод, говорил: “Давайте, сначала посмотрим, как у вас живут дети в яслях, в детском саду”. И когда видел, что, что-то не в порядке, был страшно огорчен, и за это очень попадало директору. Отец всегда говорил: “Мало того, что ты должен заниматься своим делом, выпускать продукцию, ты должен думать о нашем будущем поколении”. Потому что он считал, молодежь — это наше будущее и мы должны обращать на это большое внимание.
К.С. — А как познакомились родители, как развивался их роман?
Э.О. — Вот, как мне рассказывала мать: они с подругой гуляли по улице и встретили двоих. Ну, одного из них они знали, это был якут. А второй непонятно кто, откуда появился человек, совершенно непонятной внешности. Потом они узнали, что это ссыльный, только вчера приехал… К ним изредка приходил пароход, и на этом пароходе привозили ссыльных. Ну, а потом было несколько встреч, в школе, и не только. Так как ссыльные жили очень бедно, то местные жители старались, как-то немножечко украсить их жизнь. Они приглашали к себе в гости, даже их подкармливали. Были такие встречи и в семье моей матери, они подружились, а потом, полюбили друг друга, и поженились уже перед отъездом, когда грянула революция в 1917-м году. Вообще, конечно, я считаю, что это был героический подвиг матери, потому что поехать из Якутии в Грузию в то время, это надо было очень любить человека, чтобы пойти на такой шаг. Конечно, родители очень волновались, что будет с дочерью, как она там будет жить, все это было очень сложно, трудно. Но, тем не менее, мать поехала за отцом, и она прошла всю жизнь с ним вместе. И в Гражданскую, и в революцию, почти не отлучалась от него. Даже, когда начинались бои, она всегда была рядом с ним. Даже на фронте, да.
К.С. — Она была русская?
Э.О. — Так считали, что по национальности она русская, но я думаю, что со стороны ее матери, в каком-то поколении были и якуты. Но она прекрасно знала якутский язык и знала русский очень хорошо.
К.С. — То есть, у вас намешено кровей …
Э.О. — Да, кровей у нас много. А у моих детей, так тем более…
К.С. — Этери Григорьевна, вы сказали о том, что папа был очень мягким, добрым, веселым человеком, но каким же образом он связался с партией, которая, как известно, в истории оставила один из наиболее кровавых следов?
Э.О. — Ну, во-первых, это сейчас мы говорим, что эта партия, которая оставляла следы кровавые… Конечно, объяснить, наверное, очень трудно. Но, мне кажется, отец был, во-первых, большой романтик и потом, наверное, идеалист. А в те годы, в 90-е годы прошлого века, очевидно, очень моден был социализм, и очень многие примыкали, и считали, что социализм приведет наше общество к полному благополучию.
К.С. — Этери Григорьевна, Вы помните Сталина, Вы с ним встречались?
Э.О. — Конечно, помню, помню. Я могу рассказать один случай, который, как мне кажется, помог понять, что же за человек Сталин. Мы жили тогда на даче в Волынском, я играла со своими подругами, и вдруг меня позвал отец. И говорит: «Ты знаешь, сейчас звонил Сосо», — он так звал Сталина» , — и просил, чтобы ты приехала на день рождения Светланы». Я очень долго сопротивлялась, мне не хотелось, а потом я вообще очень стеснялась ездить куда-то в гости, тем более одна. Но отец мне сказал, что отказываться нельзя, это неприлично, когда тебя приглашают в гости. И мне пришлось поехать. Я приехала, сначала мы играли в саду, потом нас пригласили в дом, посадили всех за стол. Мы расселись, Сталина за столом не было. Он тихонечко подошел, посмотрел на всех, что, мол, все собрались, сел и, как обычно, за грузинским столом стал произносить тосты.
К.С. — Сколько вам лет было?
Э.О. — Мне было лет десять, наверное. Ну, и, значит, он пил, произносил тосты, пил за всех родственников, за здоровье, ну, как обычно произносят тосты за грузинским столом. И каждый раз, когда он произносил тост, все пили, а я не пила. И он каждый раз меня спрашивал: “А почему вы…” меня, во-первых, удивило немножечко обращение на “Вы”… “А почему вы не пьете?” И я говорю, что я вообще не пью вина. Так продолжалось несколько тостов, и каждый раз он меня спрашивал. Наконец, он говорит: “Ну, а теперь мы выпьем за Серго, за его здоровье”… “Вы тоже не будете пить?” Но тут я уж не могла, конечно, не выпить. Но я так пригубила… А потом, когда я приехала домой, я сейчас очень четко помню, когда я вспоминала это застолье, я как-то подумала, какой же он, все-таки, хитрый… Нашел способ меня, ребенка заставить все-таки выпить.
К.С. — Наливали вино детям?
Э.О. — Да, представьте себе, да, детям, да. Но в Грузии дети пьют, почти, можно сказать, с рождения, так что это не было необычно. Но вот то, что он все-таки после долгого застолья, все-таки меня заставил выпить, мне показалось, что он очень хитрый человек. Ну, а вообще я его встречала иногда в Кремле на улице, он спрашивал, как ты живешь, как твои дела, как в школе.
К.С. — А вы можете описать его внешность, каким он вам запомнился?
Э.О. — Вы знаете, его портреты, рисунки, это все несколько, так сказать, приукрашенный его образ. Внешне он был очень невзрачный человек, я бы так сказала. Небольшого роста, худой. Одевался он, довольно, небрежно. Сказать, чтобы он на меня производил, какое-то впечатление, я не могу. Нет, нет.
К.С. — А вы бывали у них в семье, когда была жива еще Надежда Сергеевна, общались со Светланой, с Василием?
Э.О. — Да, я бывала у них, но наши встречи были больше на даче у них в “Зубалово”. Мы с Васей были в хороших отношениях, мы очень дружили с ним в детстве. Ну, и последние годы тоже встречались. Я помню такой случай: он же опекал футбольную команду ВВС. И как-то он позвонил и говорит: «Мы едем на матч, давай поедем». Я с мужем поехала с ним сначала в Тбилиси, а потом в Киев. Когда мы летели в Тбилиси, он сел сам за штурвал, это было нечто. Самолет наш переваливался, перекатывался с боку на бок, то вниз, то мы вверх поднимались, это было ужасно. Ко мне подходили его пилоты и говорили: “Ради Бога, вы не беспокойтесь, потому что он всегда так ведет”. Он сам вышел и говорит: “Ну, как, ты жива?” Я говорю, да, пока еще жива. А когда мы подлетели к Тбилиси, то из самолета уже было видно, что на поле стояли три машины «Скорой помощи», потому что они думали, что мы не долетим, а если и долетим, то, в каком-то ужасном состоянии.
К.С. — То есть, был такой хулиган?
Э.О. — Да, он любил, как он говорил, пошутить немножечко. Но эти шутки, конечно, были очень жестокие, я бы даже сказала.
К.С. — Говорили, что он пьяница, хулиган, развратник и т.д. и т.п.
Э.О. — Но он пил, конечно, он пил, много пил. Но я думаю, характер его формировали люди его окружающие, которые боялись ему противоречить, боялись, что-то не сделать, когда он требовал. Я думаю, его окружающие испортили…
К.С. — А Светлана?
Э.О. — Ну, Светлана была совсем другая, конечно. Светлана была очень спокойная, я бы сказала даже немножко замкнутая. Знаете, она всегда на меня производила впечатление очень умной, образованной, очень сдержанной, и скромной. Вот скромность ее отличала от очень многих.
К.С. — А вы помните день, когда погибла Надежда Сергеевна?
Э.О. — Да, я помню этот день, нам сообщили, что Надежда Сергеевна умерла, а подробностей не помню.
К.С. — А реакцию родителей?
Э.О. — Реакция была очень бурная, очень бурная. Мать же очень дружила с ней, но, правда, последние годы меньше. Я думаю, это потому, что отец меньше уже общался со Сталиным. А до этого они были очень дружны, и Надежда Сергеевна часто приходила к нам. Она была очень приятная, очень красивая женщина. Очень скромная. Всегда очень элегантно одета. Производила впечатление очень приятное, очень приятное. Но в последнее время она стала очень нервничать. Когда я спросила мать, почему Надежды Сергеевны нет, она говорит, она немножко нездорова, она нервничает, плохо себя чувствует. Я думаю, что, может быть, между нею и Сталиным были не простые отношения. У него же был очень сложный и трудный характер. Он был очень грубый, вот, по-моему, на это она жаловалась всегда, что он очень грубый.
К.С. — А вы, когда-нибудь видели проявление этой грубости ?
Э.О. — Нет, я не видела. Он всегда был очень спокойный, сдержанный. Произносил очень мало слов и довольно тихо. Но я думаю, такая манера была, потому что все должны слышать и должны понимать все, что он говорит.
К.С. — Этери Григорьевна, а когда начали меняться отношения между Серго и Сталиным? Когда Григорий Константинович, наконец-то, начал понимать, что это за человек, и что происходит реально в стране.
Э.О. — Вы знаете, это очень трудно сказать, может быть, с 35-го года, немного раньше. И это выражалось не так ярко, не так бурно, может быть. Но то, что уже было заметно даже в семье, то это началось с 1936-го года.
К.С. — Вот вы сказали о том, что это ощущалось и дома, а в чем это ощущалось?
Э.О. — Я вам скажу. В 1936-м году отцу исполнилось 50 лет. И, буквально, за несколько дней до его 50-летия, ему на стол положили папку с допросом его старшего брата. Потом брат был арестован и расстрелян. Еще один брат был арестован и сослан. Почти все родственники в деревне, кто носил фамилию Орджоникидзе, все были арестованы и сосланы. Я думаю, это и является показателем начала этих взаимоотношений. И потом мне говорили, я сама не видела этих, конечно, документов, но мне говорили, что в Грузии собиралось досье на отца. Вымогали признание у крупных работников Грузии на Серго. И это все был компрометирующий материал, все это пересылали Сталину. Значит, уже готовилось, что-то очень серьезное против отца. Еще такая деталь: было решение ЦК, но я думаю, это было решение, конечно, Сталина проверить заводы, где, якобы, проходили вредительские акции. Об этом мне рассказывал Гинзбург, он работал у отца. Так вот, он сказал, что они создали комиссию, поехали с проверкой, никаких вредительств не было. Были, может быть, какие-то ошибки из-за нехватки материалов, и поэтому завод не выполнил план. Но, конечно, никакого вредительства не было. Но теперь-то я понимаю, что Сталину нужно было доказать, что у Серго, в Наркомтяжпроме творятся беспорядки, а он не видит, и не знает, и не предпринимает никаких мер. Ведь у отца арестованы были почти все его замы, все крупные директора заводов, все инженеры, даже мастера, то есть, он создавал, как я понимаю, с этого времени, вакуум вокруг отца, и доказывая, что Серго окружают вредители. Когда отцу исполнилось 50 лет, он был в это время в Кисловодске, туда приехала большая делегация из Чечено-Ингушетии. Сталин несколько раз звонил отцу, чтобы он прилетел в Москву, потому что он хотел ему устроить юбилей, более пышный, чем можно было это сделать в Кисловодске. Отец отказался. Сталин звонил несколько раз, но отец отказывался, и так и не поехал. Это был 1936-й год. Трудно сказать, почему он не поехал. Почему его вызывал Сталин? То ли он хотел какого-то примирения, то ли наоборот показать, что он может приказывать даже, что касается личной жизни. А его вдруг посмели ослушаться. Трудно сказать, что было на самом деле. Конечно, охлаждение отношений между отцом и Сталиным чувствовалось во многом. Сталин стал гораздо реже, чем раньше приходить к нам. Позднее, мне рассказывал водитель отца, что когда они ехали обычно с дачи, проезжая мимо Волынского, всегда заворачивали на дачу Сталина, а последние годы отец всегда говорил: “Давай, давай дальше езжай, езжай”. То есть, уже даже не заезжал к нему.
К.С. — А в чем выражалась их дружба, они выпивали вместе, отдыхали?
Э.О. — Отец вообще не пил, так что выпивать они не могли. У отца же были больные почки, ему, к несчастью, вырезали здоровую почку. Мы об этом знали, но тогда говорили, что вырезали случайно просто, подозревая, что эта почка туберкулезная. Ну, а теперь, говорят, в архивах есть документы, которые это все иначе объясняют, то есть, специально вырезали здоровую, и оставили больную почку. И отец не пил совершенно, никогда не пил.
К.С. — Его оперировали здесь?
Э.О. — Один раз его оперировали в Германии, а второй раз уже в Москве.
К.С. — И удалили почку в Москве?
Э.О. — Да, да, да, удалили в Москве.
К.С. — Это в каком же году?
Э.О. — Это было в 1928-м году.
К.С. — То есть, видимо, еще раньше Серго стал мешать Сталину.
Э.О. — Я не знаю причин , из-за чего у них испортились отношения. Но одна из многих причин, наверное, была в том, что отец был очень популярен в государстве. Его очень любили, очень уважали. Управляя тяжелой промышленностью, таким огромным хозяйством, может быть, у них были большие расхождения на методы руководства, и на все то, что происходит в стране. Отец пытался защищать тех, кого арестовывали, но, конечно, эта защита ни к чему не приводила.
К.С. — А дома отец о Сталине говорил?
Э.О. — Нет, нет, нет… Во всяком случае, я не помню этого. Но отец так мало был дома, он же уходил, когда я еще спала, приходил, когда я уже спала, так что, мало общались. А за столом, тоже не удавалось, он обычно приводил с собой кого-то из Наркомтяжпрома, тех, кто не успевал с ним повидаться, переговорить, он всех забирал с собой и приводил домой. И мы почти никогда не обедали одни, всегда кто-то у нас бывал.
К.С. — Вообще дом был открытый? Такой типично грузинский, наверное.
Э.О. — Да, да, да. Открытый был дом для всех, для всех. Начиная с рабочих, и кончая его заместителями. Он был очень заботливый. Встреча начиналась с того, что он спрашивал: “Как дети, как жена”. Если, кто-то болел, то он спрашивал: » Как она себя чувствует, может быть, надо помочь в чем-то, ты скажи”. Он очень был приветливый и заботливый человек, поэтому его так любили.
К.С. — А вас, как он называл?
Э.О. — По-разному. Я была такая, как вам объяснить, но не хулиганка, а очень живая, подвижная. И мы, дети, которые жили в Кремле, собирались и играли в казаки-разбойники. И, когда я приходила домой, отец спрашивал: “Ну, ты сегодня кем была: казаком или разбойником? Как тебя называть разбойница?” Или иногда говорил: “Вот наша разбойница пришла”, очень шутливо, и часто подсмеивался, но по-доброму. Если он шутил, то он шутил всегда по-доброму, на него было невозможно обижаться.
К.С. — Насколько мне известно, Григорий Константинович сыграл весьма важную роль в выдвижении Лаврентия Павловича Берии?
Э.О. — Да, это в Грузии. Когда он уезжал, он рекомендовал его, но потом это все оказалось трагичным. Но понятно, что Сталин был согласен, без его решения, конечно, этого бы не было.
К.С. — А вы помните Берию вообще?
Э.О. — Помню, да. Но так смутно помню, конечно.
К.С. — Какие отношения были у папы с Берией?
Э.О. — Я думаю, что были нормальные отношения, вполне нормальные. Когда мы приезжали в Тбилиси, это было, правда, очень редко, то отец останавливался у Берия, но в последний приезд отец избегал даже встреч. Потому что в одну из последних поездок, когда отец был у него на квартире, он очень тяжело заболел, он отравился. Чем отравился, или кто-то отравил, или это была случайность, очень трудно сказать. Но отравление было очень сильное. Даже вызывали из Москвы врачей, было очень тяжелое положение. Мне кажется, что последние годы у них тоже очень резко изменились отношения.
К.С. — Но дома опять же ни слова об этом не говорилось?
Э.О. — Нет, может быть, мать с отцом говорили. Я знаю, что мать не любила Берия, и когда он пришел на похороны, она не подала ему руки, это я помню очень хорошо.
К.С. — На похоронах отца?
Э.О. — Да.
К.С. — Скажите, а какие отношения были у Григория Константиновича с Кировым?
Э.О. — Ну самые лучшие, какие могут быть между людьми, он очень любил Кирова, они были очень дружны. Отец часто ездил в Ленинград по делам, и всегда останавливался у Сергея Мироновича. А когда Сергей Миронович приезжал, он жил у нас. У нас даже была комната, как бы, его, у меня сохранилась кушетка, на которой спал всегда Сергей Миронович. И они очень и очень долго разговаривали, мать всегда волновалась, что проходит ночь, а они все сидят беседуют, и не могли наговориться. Я думаю, что последняя встреча была именно такая, когда им слишком о многом нужно было поговорить, они слишком многое понимали, что происходит в этой жизни.
К.С. — Понимали, но предпринять ничего не могли, или не хотели…
Э.О. — Нет, почему не хотели, они боролись, но это бесполезно было. А что можно было сделать, когда Сталин был руководителем, ничего нельзя было сделать… Как можно было с ними тогда бороться…
К.С. — Принято считать, что день убийства Кирова — это, собственно, и есть начало большого террора. Что было с отцом, где он был в этот момент? —
Э.О. — Отец был дома, он даже не поехал в Ленинград, поехала моя мать. Я иногда думаю, почему он не поехал? Ведь он так любил Кирова, и, казалось бы, он должен был быть там одним из первых. Может быть, он о чем-то догадывался, может быть, ему было очень тяжело. Я думаю, что ему было очень тяжело. Мне рассказывал один из сотрудников наркомата, что он несколько дней не выходил на работу, болел. У него были сердечные приступы. На похороны не поехал, может быть, ему не разрешил, а может быть, ему было просто очень тяжело. Трудно сказать, что было на самом деле. Вы знаете, очень много загадок, которые очень трудно разгадать, очень трудно.
К.С. — Вы говорите, отец был веселый, жизнерадостный человек, и по воспоминаниям тех, кто его знал, он именно таким и был. Но в последний период жизни характер изменился?
Э.О. — Не могу сказать, изменился ли характер, но что-то изменилось в его поведении. Он напряженно прислушивался к телефону, он очень нервничал, и последнее время очень часто задерживался на работе, приходил в час, два ночи. Но сказать так, чтобы это очень заметно было, я не могу.
К.С. — И вот мы приближаемся к тому трагическому дню, когда отец погиб…
Э.О. — Да, но я, к сожалению, не могу вам подробно все рассказать, потому что в тот момент меня не было дома. К нам приехала родственница, и мы с ней пошли в кино, а когда мы вернулись, в квартиру нас не впустили.
К.С. — А кто вас не впустил?
Э.О. — Нас не пустила охрана, потому что там были все члены правительства, а когда они приходили, так доступ был очень, так сказать, ограничен.
К.С. — И, что вы стали делать?
Э.О. — У меня приятельница была Беленькая, ее отец был заместителем коменданта Кремля, нам сказали, вы идите туда, посидите там, мы вам позвоним, когда можно будет придти. Позвонили и мы, конечно, моментально пришли, и вот тогда я узнала, что отец умер.
К.С. — А вам даже не объяснили, почему нельзя входить в квартиру?
Э.О. — Нет, нет, ничего не сказали, почему нельзя. Не сказали. Но, вы знаете, в те времена никто ничего никогда не спрашивал, и никто ничего не объяснял.
К.С. — Но с утра вы видели отца?
Э.О. — С утра я его видела, да. Теперь, когда уже анализирую все те события, которые происходили в тот момент, я считаю, что это, конечно, и не паралич сердца, и не самоубийство, это не естественная, это насильственная смерть.
К.С. — Паралич сердца — это была официальная версия, опубликованная в газетах.
Э.О. — Да, это официальная версия. Потом почему-то Микоян сказал Хрущеву, что отец застрелился. И Хрущев на съезде сказал, что вот даже такой человек, как Серго застрелился, так как он не хотел разделять со Сталиным ответственность за все, что происходит. Но отцу нечего было разделять. Он никогда не подписывал никакие документы на аресты, он наоборот боролся за каждого, за каждого, кого арестовывали.
К.С. — Этери Григорьевна, но ведь в то время, насколько мне известно, можно было арестовать человека, только если начальник подпишет разрешение на этот арест? Грубо говоря, если в Наркомтяжпроме, кого-то арестовывали, то Григорий Константинович должен был подписать…
Э.О. — Я вот об этом и говорю, что он никогда ни один документ не подписал на арест, никогда. Он наоборот боролся, и у них было очень много со Сталиным разговоров именно на эту тему. Как мог, он защищал людей, но это не получалось. Бороться с этим было совершенно невозможно, абсолютно…
К.С. — Вы сказали, что уверены, что это была насильственная смерть…
Э.О. — Да, я думаю, что это было так.
К.С. — А на чем вы основываетесь?
Э.О. — Во-первых, я думаю, что человек, который прошел такой тяжелый путь, ведь он восемь лет был в заключении, был в ссылке два раза, и он был очень мужественный, очень волевой человек. Вряд ли, он мог совершить такое. И потом, я его видела утром, он был в прекрасном настроении. Я ему приносила обычно газеты, и в этот день, как всегда, я принесла газеты, и он возвращался к себе в спальню напевая…
К.С. — Но ведь существует версия, что между Сталиным и Григорием Константиновичем в этот день произошел очень бурный разговор на грузинском языке, и, якобы, ваша мама, Зинаида Гавриловна, слышала этот разговор, но ничего не поняла, поскольку они говорили по-грузински. В результате чего Серго застрелился…
Э.О. — Мне трудно сказать, мама мне про это ничего не говорила. А я помню такой случай: я пришла из школы, отец уже был дома. Меня это страшно удивило, но мы поздоровались, он мне сказал: “Вот сейчас будет звонить вертушка, (как ее называли раньше), ты мне сейчас же скажи. Отец немножко плохо слышал, особенно последнее время, он когда-то болел, и у него было осложнение на правое ухо. Я пошла в кабинет, села за его стол письменный, раздался телефонный звонок, я выбежала из кабинета, сказала: “Вот звонок, звонок…” Он моментально подошел к телефону, и из столовой, его кабинет был через коридор, через маленькую комнату, я слышала очень громкий разговор, очень громкий. Меня это немножко поразило, потому что отец всегда очень мягко со всеми разговаривал, по-доброму, а тут был, буквально, крик, и по-грузински, и по-русски доносились какие-то слова, но я не прислушивалась, у нас не положено было в доме. А, когда он возвратился, уже поговорив, я увидела, что он очень возбужденный, красный, схватил пальто, накинул на плечи и выбежал, сказал: “Я ушел”. И все.
К.С. — То есть, раз по-грузински, значит, он говорил со Сталиным?
Э.О. — Видимо, да. Потому что по-грузински больше не с кем было говорить, только со Сталиным, тем более по вертушке. Очевидно, был очень серьезный разговор. Это было за день или за два до его смерти.
К.С. — А где это произошло, в какой комнате?
Э.О. — В спальне, у него в спальне. Почему я еще думаю о насильственной смерти. Сталин не разрешил делать вскрытие. Ведь, если бы было вскрытие, нужно было доказать, что это, действительно, был разрыв сердца, т.е. инфаркт. Это, во-первых. А во-вторых, мне рассказывали, что когда осмотрели спальню, нашли маленький браунинг, а в нем находились все пули, и следа выстрела не было.
К.С. — А мама в этот момент была дома?
Э.О. — Она была дома, я говорила, у нас были гости: был директор металлургического завода, Захария, и наша родственница. Мы все сидели за столом, и потом я с родственницей ушла, а они остались, продолжали обедать.
К.С. — И мама не слышала ни выстрела?
Э.О. — Она была в ужасном состоянии. Такое ощущение, что она даже не понимала, что произошло, как мумия была, ни слез, ни рыданий, никаких вскриков, ничего не было. По ней не видно было, что случилась такая беда. Потом уже, постепенно, дня через два-три она стала отходить, но на эту тему она никогда не разговаривала.
К.С. — Ну, а позднее вы ее не спрашивали?
Э.О. — Нет, она ничего не говорила. Говорят, что вдова Серго рассказывала то-то, да се. Неправда. Это все домыслы.
К.С. — То есть, вы никогда ее не спрашивали, и она вам ничего не рассказывала?
Э.О. — Я спрашивала, но она мне не говорила ничего. Да, это загадка какая-то, загадка.
К.С. — Ну, а вы не считаете, что отец отчасти виноват в своей трагедии? То, что он доверялся Сталину…
Э.О. — Понимаете, если человек верит, искренне верит другу, и сам честный и правдивый, но бывает, друзья расходятся, потому что они несовместимы, потому что перестали понимать друг друга. Разве так не бывает в жизни?! Вот, видимо, так произошло у отца со Сталиным.
К.С. — Ну, а не Георгий Константинович выступить на каком-то пленуме, съезде, и сказать о том, что же происходит…
Э.О. — А вот, хорошо, что вы мне напомнили. Ведь последние дни отец готовился к пленуму, должен был состояться пленум 25-го февраля. Он готовился к пленуму, остались его записки…
К.С. — Это тот пленум, на котором уничтожили Бухарина, Рыкова…
Э.О. — Да, да, да. Там выступили: Жданов, Ягода, Молотов, и все их доклады крутились вокруг вредительства, вокруг репрессий, мол, которые происходят не зря, люди заслужили того, чтобы их арестовывали и расстреливали. И фактически кончилось тем, что арестовали Бухарина и Рыкова. Так вот отец готовился к этому пленуму…
К.С. — Откуда вы знаете, что он готовился к пленуму?
Э.О. — Я знаю, что он готовился, потому что говорили дома: что отец очень занят, потому что он готовится к пленуму. Что за пленум, когда будет пленум, конечно, мы об этом не знали. Но уже после смерти отца, мне рассказывал сотрудник архива, что на его листочках было написано “сволочь, негодяй”, и более такие резкие выражения. Это были пометки Сталина.
К.С. — То есть, рукой Сталина было написано?
Э.О. — Да, рукой Сталина было написано, да. А в записях отца была вот именно защита тех, кого собирались арестовывать. Кстати, он очень любил Бухарина. Бухарин ведь очень часто к нам приходил.
К.С. — Помните его?
Э.О. — Да, я его помню очень хорошо: в кожаной курточке, в сапогах, немножко лысоватый и очень веселый, и очень добрый. Он очень любил отца, они были очень дружны, очень. Но, когда он не заставал отца, он заходил к нему в кабинет, оставлял записку и обязательно какую-нибудь карикатуру, и потом отец показывал нам эти карикатуры и смеялся. Очень хорошо было…
К.С. — И как изменилась жизнь после смерти папы?
Э.О. — Внешне, в общем-то, не изменилась. Правда, мать как-то позвонила Сталину, первое время он звонил, спрашивал: “как?” А однажды она ему позвонила и сказала: “Я хочу уехать из этой квартиры, мне здесь очень тяжело”. Он сказал: “Не дури, оставайтесь там и живите, как жили”. И мы продолжали жить в этой квартире.
К.С. — В Кремле?
Э.О. — В Кремле, да. До тех пор, пока не стали выселять при Хрущеве. Стали строить особняки на Ленинском проспекте, и все правительство переехало туда. Когда я вышла замуж, я жила в доме правительства на Набережной, а мать переехала на Грановского, но это было уже в 60-м году, а до этого мы прожили в Кремле.
К.С. — Редкая семья, которая прожила там до такой поры…
Э.О. — Нет, там еще жили Ульяновы, брат Ленина, Дмитрий Ильич. Они уехали тоже в дом на Грановского, вот мать моя переехала туда и семья Ульяновых.
К.С. — Этери Григорьевна, у вас два сына. Насколько я знаю, они оба названы в честь отца?
Э.О. — Да. Серго и Григорий.
К.С. — Но они не пытаются разгадать загадки судьбы деда, вообще что они думают о вашем отце?
Э.О. — Разгадать… я думаю, что это все очень сложно, а вообще они очень гордятся своим дедом, и когда бывает реакция на фамилию, они всегда с гордостью говорят: “Да, мы родственники”.
К.С. — Вы часто вспоминаете отца?
Э.О. — Да, очень часто. Вы знаете, удивительно это или нет, но чем больше проходит времени, тем больше я ощущаю его отсутствие, и трагедию, которая произошла.
К.С. — Каким вы его вспоминаете?
Э.О. — Отца… Я его вспоминаю всегда улыбающимся, веселым, жизнерадостным, очень приветливым, ласковым и очень заботливым о людях, о детях. Вот таким я его помню.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*