Интервью с дочерью Дмитрия Шостаковича

muzyka shostakovich

Шостакович Дмитрий Дмитриевич. Великий русский композитор. Родился 12 сентября 1906 года в Петербурге. В 15-ти симфониях, фортепьянном трио (1944г.), ряде струнных квартетов и других сочинениях воплотил сложный духовный мир художника-гуманиста хх века; протест личности против тирании. Нет музыкального жанра, в котором бы не работал Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Композитором созданы симфонии, вокально-симфоническая поэма «Казнь Степана Разина» (1964 г), 10 поэм для хора без сопровождения на стихи русских поэтов (1951 г.), камерные произведения, в том числе 15 струнных квартетов, 24 прелюдии и фуги. Оперы: «Нос» (1928г.), «Екатерина Измайлова» (2-я редакция 1956г); балеты: «Золотой век» (1930 г.), «Болт» (1931 г.); оперетта «Москва-Черемушки». Музыка к драматическим спектаклям и кинофильмам. Народный артист СССР. Герой Социалистического труда, Доктор искусствоведения. Профессор Лауреат Ленинской премии. Лаурет Сталинской премии (1941, 1942, 1943, 1944, 1946, 1950, 1952 годов).Лауреат Государственной премии. Почетный член многих европейских музыкальных академий. Удостоен Международной премии Мира. Умер 9 августа 1975 года в Москве.

Шостакович Галина Дмитриевна, биолог. Имеет двух сыновей. Живет в Москве.

Сегодня мы в гостях у Галины Дмитриевны Шостакович — дочери великого русского композитора. Скажите, что значит — быть дочерью гения?

Галина Шостакович. Когда растешь, не отдаешь себе отчет. А вообще это накладывает определенные обязанности и определенное поведение. В детстве вроде бы все хорошо, а чуть-чуть подросли — понятно, что в каких-то ситуациях надо себя вести так-то, потому что фамилия обязывает. Но фамилия и разрешает многое.

К.С. А папа занимался вашим воспитанием?

Г.Ш. Конечно, он занимался. Но больше занималась мать. Кроме того, он понимал, что нужно детей воспитывать в музыкальном ракурсе, и меня, когда я достигла пяти семи лет, начали учить музыке. Но потом все-таки пальму первенства в обучении музыке взял Максим, он был способнее меня по этой части, у него получалось, а у меня не очень. Тем не менее, я долго проучилась, наверное, лет пять. Это прекратил отец, увидев, как я играю что-то очень веселенькое, при этом плачу горькими слезами.

К.С. То есть пытались из-под палки заставить?

Г.Ш. Да. Из-под палки. На том этапе я и остановилась.

К.С. А ваш брат, Максим Дмитриевич, с самого начала планировался музыкантом?

Г.Ш. Да, его готовили совершенно серьезно. Он поступил в консерваторию, и уже не было вопросов о том, кем быть. Он весьма преуспел. Он должен же был продолжать дело отца.

К.С. Каким же образом вы, из музыкальной семьи, пошли в биологию?

Г.Ш. Объяснить это трудно. Все дороги были открыты, и я выбрала биологию. Поступила на биофак в Московский университет. И с удовольствием училась на кафедре физиологии животных; получила диплом биолога-биохимика.

К.С. А мама чем занималась?

Г.Ш. Мама моя была физиком. Видимо, я в нее… Я не могу сказать, что не люблю музыку, но не получилось у меня.

К.С. Когда вы переехали в Москву?

Г.Ш. После войны мы постоянно жили в Москве, так что мы считаемся москвичами. Мы уехали в эвакуацию в 1941 году и в этом же году вернулись в Москву.

К.С. Вы помните детские годы, как папа сочинял?

Г.Ш. Понимаете, отец не делал из себя гения. Можно срежиссировать гениальность, можно рисоваться под гения, но он был очень скромный и очень не требовательный человек. Он сочинял обычно без рояля, за столом. Конечно, нужна была тишина. Но ничего страшного не было, если собака или дети входили, прерывали его, никакого скандала не было. Он отвлекался, спрашивал, что надо. Очень, правда, сердился, когда у него со стола уносили линейку или карандаш. Знаете, когда в школе учишься, всегда чего-нибудь такого не хватает, поэтому хватаешь у папы со стола. Он очень сердился, потому что он был очень аккуратным, карандашик у него был всегда отточен.

К.С. Он когда-нибудь наказывал вас?

Г.Ш. Никогда. Дело в том, что он овдовел, когда мне было 18 лет, Максиму 16. Он был в растерянности — дети подростки. Тогда он начал воспитывать: как себя вести, как себя держать; он требовал, чтобы обязательно во время приходили домой, очень волновался. Мы должны были приходить в 11 часов или, если задерживаемся, то непременно позвонить, сказать, что мы задерживаемся. Само его нервничание было наказанием, которое совершенно не требовалось, чтобы он кричал, ругался.

Я помню такой дидактический пример: я договаривалась с каким-то молодым человеком, мне уже 18-19 лет было, и объясняла по телефону, где я встречусь — на углу, под фонарем. И когда я закончила разговор, папа сказал: «Ну, как же так можно? Что за встреча в подворотне? Молодой человек должен придти, сказать «Здравствуйте». Ты должна угостить его чаем, сказать: это мой отец, это брат. Вот так нужно знакомиться, а вот так встречаться не подобает».

К.С. Папа был ироничным человеком?

Г.Ш. Может, он ироничный был с кем-то. Но так, чтобы обидеть, -никогда. Деликатный очень, уважительно относился к моим ухажерам.

К.С. Вы невеста из такого дома, были такие молодые люди, которые искали дам из высокопоставленных домов. Как к этому относился папа?

Г.Ш. Очень лояльно. Когда мы с моим, тогда еще женихом, Евгением Борисовичем, решили пожениться, то папа был доволен, говорил: «Лишь бы тебе хорошо было, чтобы устроилась жизнь». Он не протестовал, не было никакого нажима с его стороны.

К.С. Скажите, его отношения с советской властью, как мы знаем, трагические, как-то отражались на семье?

Г.Ш. Вы знаете, он был неразговорчив по этой части. Когда, например, мы узнавали или вставал вопрос, что тот-то человек в тюрьме, в ссылке, мы тогда спрашивали, почему и отчего. И была такая фраза, как пароль: «Это потому, что он хотел восстановить капитализм в России». С другой стороны, всегда говорилось, что нужно дорасти до определенного возраста, когда поймешь, как жизнь устроена.

Он обсуждал это с матерью, нас не очень в это втягивали. Но дети же очень пронырливы, мы сразу по одной — двум фразам выстраивали себе истории и достаточно быстро поняли, в чем дело и какая ситуация, потому что дома была очень тревожная ситуация.

К.С. Он ждал, что все-таки…

Г.Ш. Да. Было ясно, что что-то в нашем королевстве не совсем так. Мы с Максимом не можем сказать, что мы ничего не знали, ничего не ведали, жили, так сказать, в розовых очках.

К.С. Галина Дмитриевна, а кто из ближнего окружения был посажен?

Г.Ш. Муж сестры отца Фредерик, физик, но это было до войны. Когда мы еще были маленькие, наша бабушка со стороны матери тоже была сослана в это время. Говорят, музыканты меньше пострадали, чем те же писатели.

К.С. Когда появилось постановление «Сумбур вместо музыки», что было дома?

Г.Ш. Дома был┘ «сумбур вместо музыки». Отец очень нервничал, ждал, что будет какое-то крепкое продолжение. Продолжение было в том, что перестали исполняться его сочинения, он был изгнан из преподавательского состава консерватории Московской и Ленинградской.

Никаких заламываний рук не было — он ходил по комнате, нервничал, курил. В это время мы не должны были лезть с вопросами: что, как? Когда мы это прочитали, все поняли. Максиму, поскольку он посещал музыкальную школу, нужно было прорабатывать урок музыкальной литературы, в том числе и это постановление. Ученики должны были отвечать на вопросы. И родители разрешили Максиму отсутствовать в течение недели или двух, когда была эта кампания, чтобы его не теребили по этой части.

К.С. Скажите, а дома он не высказывался о советской власти?

Г.Ш. Нет. Знаете, он все-таки не очень хотел разговаривать на эту тему. Он был не склонен разговаривать за жизнь, как говорится у нас, — посидеть, поговорить. Он был очень краток, во-первых; во-вторых, мы научились из одной фразы получать больше информации, чем было в ней. Например, когда он написал Восьмой квартет, он спустился сверху (он жил на даче) и сказал: «Я закончил сочинение, которое посвящается моей памяти». Что значит — моей памяти? как это? Он так произнес, посидел, покурил, потом ушел. Но когда мы услышали это сочинение, было ясно, что это автобиографическое сочинение. Хотя потом это посвящение называлось «Памяти жертвам фашизма». Это был 1960 61 год.

К.С. Когда он сочинял, показывал вам наброски?

Г.Ш. Нам он не показывал, потому что мы были не очень сведущи. А вообще, конечно, показывал своим друзьям.

К.С. А кто были его друзья?

Г.Ш. Вайнберг был его другом. В последние годы Растропович с Галиной Павловной. В Ленинграде у него самый хороший друг, с которым он был достаточно откровенен, — Гликман Исаак Давидович. Он сейчас опубликовал письма с комментариями. По-моему, это самая лучшая книжка, яркая.

К.С. А были ли у него непримиримые оппоненты?

Г.Ш. Наверное, были. Иногда говорил о ком-то: этому человеку не следует подавать руки. Но не будем об этом…

К.С. Его отношения, скажем, с Солженицыным, Андреем Дмитриевичем Сахаровым┘

Г.Ш. С Сахаровым они были знакомы поверхностно, и с Солженицыным хотел познакомиться. Были встречи, но они проходили сдержанно. В друзьях они не были.

К.С. Скажите, история с отъездом Максима Дмитриевича…

Г.Ш. Это было уже без отца. Я огорчалась, конечно, потому что в то время считалось, что уже навсегда, никогда не увидимся.

К.С. Никаких намеков, что Максим Дмитриевич останется, не было?

Г.Ш. Не было. Видимо, у него все созревало достаточно давно. Наверное, и книга Волкова в достаточной степени послужила дополнительным толчком, потому что с него требовали написать опровержение этой книге.

К.С. Как вы узнали, что Максим Дмитриевич остался?

Г.Ш. Позвонил Кухарский, и спросил, где Максим. Я сказала, что Максим на гастролях и должен приехать. Кухарский сказал: «Он не приедет. Максим остался». Началась лихорадочное состояние. Мы начали думать, как его отсюда вызволить. Поскольку он уехал вместе с сыном, то власти начали тягать его бывшую жену Лену. А потом сообразили, что все равно, коль он, как говорится, удрал, же не приедет обратно.

К.С. Максим там был неофициально?

Г.Ш. Нет. Максим прятался, и был довольно смешной случай. После концерта он говорит, «Галя, я буду, вот видишь этот концертный зал, там будет лавочка, а там кустик, вот за этим кустиком, за этой лавочкой я тебя буду ждать». Только концерт кончился, все поздравили, я к этой лавочке бегу — никого нет. Сижу, никого нет, уже ночь наступает. Подхожу снова к концертному залу, а он разговаривает со всеми. Он человек эмоциональный, решил, что же он сидит в кустах, а там они все. А сейчас он собирается вернуться, то есть считается, что вернулся.

К.С. Скажите, Дмитрий Дмитриевич веселый человек был?

Г.Ш. Он любил празднества, любил свой день рождения праздновать, причем он руководил этим праздником. Пельмени его любимое блюдо. Его спрашивали, сколько надо делать — двести, триста, сто, тысячу. Он говорил: «Мне триста, а всем остальным, кто как захочет». Как он говорил, «пельмени и блины нужно есть так, чтобы на первом сидеть, а последний торчал изо рта». Он очень любил свечи. На дне рождении стояло столько свечей, сколько ему было лет. Знаете, пятьдесят там, шестьдесят… подсвечников не сразу найдешь в квартире. Одно время, причем это было даже облегчение его друзьям, он сразу говорил, что подарить — подсвечник. Поэтому, иногда там не хватало, ставили бутылку и, в общем, он очень следил, чтобы обязательно было, что если 55 лет — 55 свечек и т.д. А один раз был такой забавный случай — стол стоял, висели…бра, в которые были всунуты свечки и стулья у стола так стояли, что кто сидел за этим столом, в общем, над ним были эти свечки… Одна свечка так наклонилась и какой-то даме…

К.С. — Стала капать за шиворот…

Г.Ш. — Куда-то начала капать, за шиворот, а, что делать, не поняли сначала, она тоже не понимает, что ей горячим чем-то на спину┘

К.С. — А что выпивать любил?

Г.Ш. — Водочку.

К.С. — Водочку…

Г.Ш. — И всегда говорил, почему вот, когда начали появляться заграничные какие-то выпивки, они с такими закручивающимися пробками. Он говорил: «Почему заграничные бутылки с закручивающимися пробками, а у нас водочка. с такой «бескозыркой»? И он сам себе отвечал: «Потому что за границей водка долговременного пользования, а у нас это разовое пользование, нам совершенно не нужно ее снова закрывать…»

К.С. В бытовом смысле вы жили, конечно, в достатке?

Г.Ш. — Ну в общем, конечно, в достатке. Вот после сумбура вместо музыки, там, конечно, доходы здорово уменьшились, потому что некоторые сочинения нельзя было исполнять, ну, в общем, были трудности, мама даже пошла работать. Конечно, были деньги, деньги были, но при этом почему-то периодически занимали у домработниц…

К.С. — Домработницы у вас были всегда?

Г.Ш. — Да, всегда были.

К.С.. — Машина была всегда?

Г.Ш. Да. Вы, наверное, не знаете, приобрести машину — это было целое дело. Тогда еще “ Победы” были. Их невозможно было купить так просто, надо было становиться в очередь, запись какая-то была Он все время следил аккуратно, когда надо съездить отметиться, на Бакунинскую улицу. И когда, очередь подошла, он поехал за машиной, взял ее, выкупил и приехал домой и все время думал, что как-то машина какая-то не очень хорошая попалась. А, когда приехал, вышел из машины, закрыл двери, то его окликнули какие-то люди: “ эй, в очках, посмотри что у тебя с машиной” он обернулся, а из нее, значит, дым идет, он проехал все это расстояние на ручном тормозе.

К.С. А он же сам не водил машину?

Г.Ш. нет, не водил.

К.С. А кто водил, шофер?

Г.Ш. Сначала был шофер, а потом он заставил получить права Ирину Антоновну, и она всегда его возила.

К.С.- Ирина Антоновна, это его вторая жена?

Г.Ш. — Третья жена…

К.С.- Третья жена. А мама умерла, в каком году?

Г.Ш. В 1954-м году.

К.С. — Она умерла скоропостижно?

Г.Ш.- Да, неожиданно… он переживал, конечно, сильно… Плакал, в общем, я редко видела, когда мой отец плакал…

К.С. — Сколько лет они прожили?

Г.Ш. — 22 года.

К.С. — А мама была из какой семьи?

Г.Ш. — Отец ее был юрист, а мать была астрологом, такая редкая для дам профессия. Смеялись, что она всю жизнь обсчитывала длину хвоста той кометы, о которой потом кто-то сказал, “ а кометы-то, собственно говоря, и не будет” , ну это так как бы такие шуточки были.

К.С. — Как получает композитор? При заказе и исполнении произведения?

Г.Ш. — Я знаю, что как не странно, как не парадоксально, то сочинить музыку к кинофильму раз в десять было выгоднее, чем написать серьезное сочинение симфоническое или что-то такое… Потому что в кино платили за прокат или какая-то система оплаты вот такая была. Во всяком случае, материально это было выгоднее гораздо.

К.С.- Ну а вам деньги давались на карманные расходы?

Г.Ш. Конечно. Мы считали, что мало, а родители, наверное, считали, что много. Давали, ну так чтобы бросовых денег таких вот не было, в общем, скромно, сколько давали, столько давали. А потом отец, когда мы уже переженились, он нам выделил такой как бы пенсионный фонд… И железно давал Максиму и мне одинаковое количество по первым числам, причем он же очень пунктуальный, он всегда первого числа выдавал эти деньги…

К.С. — То есть, у вас не было так, чтобы сколько хочу, столько возьму?

Г.Ш. — Ой, нет, нет, вот знаете, бытовало такое выражение “ открытый счет в банке” , вот что это такое за “ открытый счет в банке” у нас не было ничего подобного. Понимаете, в чем дело, все-таки хозяйством занималась мать и она вела это хозяйство, она решала, кому какие пиджаки шить и т.д. Когда она умерла, конечно, отец был в растерянности, но тут мы как-то начали самостоятельно заниматься своими одежками, получилось так, что с 18-ти лет мы самостоятельно занимались своими бытовыми проблемами.

К.С. — А его гардеробом вы занимались?

Г.Ш. — В общем, он сам занимался. Потом он женился достаточно быстро и не успел сносить предыдущее. Потом Максим уже где-то раскопал каких-то портных при Музфонде, при Литфонде┘

К.С. — А вторая жена кто у него была?

Г.Ш. — Она работала, по-моему, секретаршей где-то в ЦК комсомола — Маргарита Андреевна Кайнова, по-моему…

К.С. — А где же он с ней познакомился?

Г.Ш. — Спросите… не знаю, ну где-то встретился┘

К.С. — И вскоре женился?

Г.Ш. — Быстро, да.

К.С. — Но они прожили ведь не долго?

Г.Ш. — Два с половиной, по-моему, года. Для такого быстрого брака послужило то, что он, в общем, остался один при таком огромном хозяйстве, выросших детях, он растерялся, оставшись один.

К.С. — Вы переженились уже к этому времени?

Г.Ш. — Нет, к этому еще времени не переженились, но как раз все к этому шло.

К.С.- Они разошлись, потому что он понял, что это что-то не то, почему?

Г.Ш. — Вы знаете, мне трудно сказать, почему расходятся. Наверное, понял, что это не то, конечно. Но вот в 1962-м году он женился на Ирине Антоновне, и вот уже она до конца была предана ему.

К.С. — Ирина Антоновна жива?

Г.Ш. — Ирина Антоновна? Да, да она очень активна. Она сподвигла нас организовать издательство “ ДСЦШ” , — оно называется по первым буквам латинского написания фамилии и вот в Москве это издательство есть, и мы успешно издаем сочинения Дмитрия Дмитриевича.

К.С. — Максим Дмитриевич, вы говорите переезжает в Питер, пока он же живет в Америке ?

Г.Ш. — Прошлый год он пробыл здесь…

К.С. — Ну и вопрос, касающейся вашей жизни. Вы вышли замуж за Евгения Борисовича Чуковского, за внука Корнея Ивановича…

Г.Ш. — Да.

К.С. — А Дмитрий Дмитриевич был знаком с Корнеем Ивановичем?

Г.Ш. — Мало был знаком, но, естественно, где-то они встречались. Корней Иванович говорил, что я даже как-то побаиваюсь Дмитрия Дмитриевича, потому что ему удалось один раз ехать в Ленинград в одном вагоне, в одном купе. И он говорит, что с Дмитрием Дмитриевичем можно было разговаривать на литературные темы, а вот я не мог бы совершенно с ним разговаривать на музыкальные темы, потому что он знал и музыку, и литературу, а я вот нет.

К.С. — Галина Дмитриевна, в каждой семье есть какие-то свои предания, есть какие-то истории… веселые и не очень веселые, я надеюсь, ваша семья не исключение.

Г.Ш. Как сказать. Во-первых, всегда очень было трудно, что можно говорить, а что нельзя говорить. Поэтому была внутренняя цензура. Она очень давит всегда. Во всяком случае, у меня с детских времен, не очень язык развязывается. Я понимаю, что сейчас можно все говорить, тем не менее, уже приучены себя редактировать. Конечно, какие-то истории были. Например, мы бывали каждое лето в “ Комарово” , иногда отец там ездил на велосипеде, причем он требовал, чтобы мы на велосипеде ездили грамотно по правилам уличного движения…

К.С. — По поселку?

Г.Ш. — По поселку, более того, по тропиночкам, лесным. Он ужасно сердился и требовал, что если поворачивает тропинка, то обязательно нужно от руля отодвинуть левую или там правую руку, соответственно, куда поворачивает тропинка, чтобы сзади идущий, знал, что сейчас будет поворот направо. Всегда сердился, если кто-то не повернул правильно, не то сделал, очень сердился. А потом очень настаивал, когда мы подросли, чтобы обязательно получили права. Говорил: “ Вот получишь права, буду давать машину, ездить, гулять будете сами, а иногда, когда мне надо будет — будешь меня возить” . Привезли машину в “ Комарово” сюда и поставили вот где-то в уголочке она так стояла. Я мимо нее проходила, ездить-то не очень умела тогда и не очень-то желала. И вот он как-то говорит: “ Завтра ты меня отвезешь в консерваторию в Ленинград и обратно». Я помню, что меня затошнило от страха. Пришлось везти, Он всю дорогу говорил: “ направо, налево и т.д.» Теорию вождения он знал прекрасно, он с милиционером разговаривал, если меня где-то останавливали, он меня защищал…

К.С. — С милиционерами спорил?

Г.Ш. — Спорил, спорил, в общем, защищал, дочку защищал, в обиду не давал…

К.С. — А милиция его узнавала вообще?

Г.Ш. — Нет, конечно. Понимаете, все-таки не было телевидения, оно же было такое, в общем, зарождающееся. Конечно, знали те, кто интересовался музыкой, узнавали, безусловно. А так вот, на улице… Не думаю.

К.С. — Скажите, у него было хобби?

Г.Ш. — Он футболом очень увлекался, но в качестве зрителя… ходил на многие футбольные матчи и даже как-то меня взял с собой. Но я скучала ужасно на этом матче, ныла когда же он кончится, совершенно мне было не интересно. Тем более, что я не очень хорошо видела. К моему счастью, кто-то дал по мячу с такой силой, что мяч ударился в штангу и штанга сломалась, вот это я запомнила.

К.С. — Исторический матч…

Г.Ш.- Исторический матч, да. Вот это больше всего меня развеселило. Отец вел подробные записи, кто с кем играет, кто, как, когда…

К.С. — Он болел за “ Зенит” ?

Г.Ш.- За “ Зенит” Ленинградский болел.

К.С. — У Вас в доме много часов┘

Г.Д. Да-да. Отец очень любил, чтобы было много часов и обязательно с боем. Он всегда их подводил, проверял. Часов, действительно, было много и каминные, и настольные, и напольные. Он всегда проверял по часам, чтобы не расходились. Били в одно в одно и тоже время. Он бегал и подводил, эти немножечко вперед ушли, эти назад, он так их налаживал и поэтому часы всегда очень четко били. Он всегда останавливал часы, потом кого-нибудь из нас просил, вот я когда крикну “ оп” , тогда вы пустите, в общем, любил часы.

К.С. А, если нужно что-то по-хозяйски, гвоздь прибить… он мог?

Г.Ш. — Это у него слабо получалось, вот и с гвоздями у него получалось слабо и чинить чего-нибудь у него тоже получалось слабо. У него только с музыкой хорошо получалось.

К.С. — А он пытался хотя бы?

Г.Ш. — Да, нет, он говорил: “ Максим, прибей здесь гвоздь” , “ Галя, пришей мне пуговицу” … и так далее. А, вот я вспомнила. Раньше, на дачах не было водопровода, удобств, как сейчас. Воду нужно было носить из колодца. Это всегда отец делал. У него было небольшое ведро , он ходил за водой в этот колодец. Вот такая еще интересная история. Кто-то нам однажды подарил двух цыплят маленьких. Мы их кормили сыром, колбасой прямо за столом, очень смешно было.

К.С. — Здесь, в “ Комарово” ?

Г.Ш. — Да. Кормили, кормили, подросли цыплята, а нам надо уезжать. Мы их оставили, кто-то из соседей пообещал, что будет за ними ухаживать. Приезжаем на следующий год. Курица как-то исчезла, а остался петух, причем петух, нами вскормленный колбасой, сыром, оказался жутко злой.

К.С. — Каннибал, просто, поскольку ел колбасу с сыром…

Г.Ш. — Да, какой-то страшный петух и нам даже сообщили, что петух очень, но никто на это внимание не обратил никакого. Приехали, расположились, отец пошел за водой и вдруг на него, он рассказывал, бежит вот этот петух, цыпляется в меня когтями, как-то взбирается на плечи начинает долбить по голове. Не петух, а просто полу-зверь какой-то. И отец распорядился его на обед немедленно. На следующий день был суп из петуха. До сих пор вижу эту картину. Он так описал: я пошел за водой, иду, не трогаю никого, иду со своим ведром, на меня летит петух, причем распушив все свои крылья. Сначала не очень испугался, потом страшно стало. Боялся, сейчас по очкам. Еще такую историю отец рассказывал. В тридцатых годах он поехал в Турцию, с концертами, видимо. Поскольку он видел всегда очень плохо, то он решил там заказать себе очки. Пошел в оптику, дал рецепт, сделали ему очки. Через два дня, пришел за очками. И вот оптик, который сделал очки, говорит: “ я вам такие очки сделал, такие они хорошие. Знаете, вы их уроните, они не разобьются” . Отец говорит, очень хорошо, спасибо. И собрался уходить. А тот не унимается: Ну, вот давайте, смотрите, я их брошу на пол, и они не разобьются. Бросил — не разбились, отец взял и говорит, очень хорошие очки, спасибо, большое. Я их беру, безусловно. Тот за свое: нет, но вы посмотрите, я еще раз брошу, еще раз бросил — опять целы очки. Все, уже отец хочет уйти. А продавец берет и в третий раз бьет их. И, наконец, они разлетаются вдребезги. Отец говорит, ну что же вы сделали, можно, конечно, разбить, а можно и не разбивать.

К.С. — А вообще животные у вас в доме водились?

Г.Ш. — Были, да собаки. Но больше отец любил кошек и вот последнее время на даче у него был кот. Так сказать, хозяйский кот и его нельзя было трогать, ну, обижать. Но кот понимал, кто хозяин, он приходил с ним на диванчике, сидел, мурлыкал…

А тут еще такой был случай. Кинорежиссер, Эрмлер он себе в “ Комарово” , здесь тоже отстроил дачу. Пригласил отца со всем семейством, на смотрины, показывает дачу. Здесь у меня будет камин, здесь будет стоять Паганини, здесь будет то, здесь будет се. Здесь подвал, в нем бочка, всегда будет вино. В общем, как хозяин, который только что выстроил. Потом застолье, как полагается, посидели, все хорошо. А тут под ногами какой-то кот вертится. В те времена, это было давно, в 55-м, наверное, мы не знали, какие там были породы. А у хозяина кот-то был сиамский. Ну, в общем, хорошо посидели, все посмотрели, собрались уходить. Уже прощаются, отец и говорит: “ Фридрих, дача прекрасная, но кота бы мог себе позволить и получше…” А хозяин-то хвастался котом — сиамский кот в то время — это же такая редкость… А он ему: кота мог бы себе позволить и получше… Вот такая была история.

К.С. — По-моему, все. Большое спасибо.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*