Интервью с сыном ученого Петра Капицы

kapiza uchenyi
КАПИЦА ПЕТР ЛЕОНИДОВИЧ. Выдающийся советский физик. Родился в 1894 году в Кронштадте. Один из основателей физики низких температур. Автор многих научных открытий. С 1921 по 1934 год работал в Кембридже. Организатор и директор института физических проблем Академии наук СССР. Академик. Дважды Герой социалистического труда. Лауреат Государственных премий СССР. Лауреат Нобелевской премии. Умер в 1984 году.

КАПИЦА СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ. Профессор. Женат. Имеет сына, двух дочерей и четырех внуков. Живет в Москве.

Константин Смирнов. На канале НТВ “Большие родители”, программа, в которой мы встречаемся с детьми из известных семейств. Они рассказывают о своих близких, о людях, которые их окружали, о времени, в котором им довелось жить. Сегодня мы в гостях у Сергея Петровича Капицы, сына выдающегося русского ученого, лауреата Нобелевской премии Петра Леонидовича Капицы. Скажите, Сергей Петрович, в каких семьях появляются гениальные физики.

Сергей Петрович Капица

Сергей Капица. Гении, расчету, как говорится, не подлежат. Мой отец вырос в семье военного, его отец был очень известным военным инженером, ответственным за сооружение вот того укрепленного района фортов, которые окружали Петербург, сыгравшие решительную роль в Первой мировой войне и Великой Отечественной войне. Они прикрывали с моря и с запада подходы к этому городу. Мой дед был очень крупный военный инженер, а мать моего отца тоже была исключительно выдающейся женщиной, которая в советское время была занята, в основном, детской литературой и влиянием литературы на воспитание детей, кстати, проблема, которая сегодня не менее актуальна, может быть, даже более актуальна, чем в те годы. Она, несомненно, оказала очень большое влияние на формирование отца. Их переписка до сих пор представляет очень большой интерес, потому что когда отец был в армии, особенно в тот период, когда он еще не был женат, он был очень близко как-то к своей матери и переписка для него играла исключительную роль. Вот в такой обстановке он и воспитывался.
К.С. -А почему он не пошел по стопам отца, не стал военным?
С.К. -А у него рано обнаружился интерес к естественным наукам. Он кончил реальное училище, это привело к тому, что он поступил в Политехнический институт, то есть, получил образование инженера, а русское инженерное образование было одно из лучших в мире. Это наложило существенный отпечаток на всю его творческую жизнь и на занятия наукой, как экспериментатора. Он жил в Кронштадте, родился в Кронштадте. Но, вот военным он не стал, хотя он участвовал в Первой мировой войне, как доброволец, как шофер, он управлял машиной, которая вывозила раненых. А основное время он был студентом Политехнического института, и это оказало существенное влияние на формирование его как ученого, где профессором физики был, как его называли, отец всех советских физиков Абрам Георгиевич Иоффе.
К.С. -Его карьера с самого начала стала складываться не обычно для советского ученого, насколько я знаю, в 1919-м году он уехал на Запад, как это произошло?
С.К. -Этому предшествовала большая семейная трагедия. Отец рано женился, в 1916-м году и его первую семью постигло страшное горе -они умерли во время той страшной эпидемии -“испанки”, которая в 18-19-м годах выкосила значительную часть европейского населения в разоренных странах после войны. У него, почти, одновременно умерли отец, жена и двое малолетних детей. Это был страшный удар, он был очень привязан к ним, это была очень большая потеря. И тогда он был приглашен Крыловым и Иоффе в качестве ученого секретаря комиссии, которая устанавливала тогда связи с западной наукой поехать в Европу. И вот вместе с Иоффе и Крыловым, который через много лет стал его тестем, он поехал сначала в Германию, восстанавливать научные отношения русских ученых с европейскими. Потом отец оказался в Англии, и там его определили, как мы сказали бы сегодня, в аспирантуру к Розерфорду. Его оставили на стажировку, у него был советский паспорт, и он, естественно, был советским гражданином.
К.С. -А где он встретился с Вашей матушкой?
С.К. -Это случилось уже позднее, но переплетения у них были очень занятными. Ближайшим другом моего отца был Михаил Николаевич Семенов, академик, лауреат Нобелевской премии. У меня висит эскиз к знаменитому парному портрету молодого Семенова и отца, сделанный Кустодиевым. Молодые люди, которым еще 25-и лет не было, пришли к Кустодиеву и сказали: “ Вот, Вы рисуете Шаляпина, других важных лиц, а вот, Вы нарисуйте нас, тех, кто будут знаменитыми в будущем”. И он как-то понял, что имеет дело с совершенно не тривиальными молодыми людьми, и сделал этот знаменитый парный портрет. И, кстати, это привело к длительной дружбе между отцом и этим очень крупным художником реалистической школы, учеником Репина. Так вот, Семенов учился в университете, а отец при техническом институте, но вместе ходили на семинар к Иоффе. А мать моя училась в школе вместе с женой Семенова, они были подруги с юности, с детства практически. Семеновы приехали в Париж. А моя мать уехала в Париж с бабушкой, т.е. со своей матерью в 1916-м году, когда распалась семья деда. И она жила в Париже, училась тоже в университете. И в Париже Семеновы познакомили ее с моим отцом. Это знакомство возникло через много лет после гибели первой семьи. В 1927-м году отец женился на моей матушке.
К.С. -Вы родились в Англии?
С.К. -Да, и я, и мой брат, мы родились в Англии.
К.С. -Расскажите, пожалуйста, о Вашем счастливом английском детстве.
С.К. -Но это было детство типичное для профессорского отпрыска в крупнейшем университетском центре. Я ходил в английскую школу и с детства знал английский язык, в семье, правда, все говорили по-русски. Нянька у меня была англичанка, это была семья, которая жила по правилам того времени. Отец, к этому времени, построил большой дом. Дом, который до сих пор функционирует, им, в основном, занимается мой брат. «Капица’house», дом Капицы в Кембридже, который используется сейчас, как общежитие, дом, в котором живут русские ученые, приезжающие в Кембридж. Вот это была обстановка, в которой я тогда жил. У отца был теннисный корт, что тогда вообще было в новизну, был небольшой участок земли, большой по тем временам, это было на окраине Кембриджа, сейчас это уже, практически влилось в состав города.
К.С. — А, Вы помните, кто бывал в доме?
С.К. — К отцу приходила масса людей. Конечно, самой значительной фигурой был Розерфорд, крупный человек, с громким голосом, который внушал, во всяком случае, мне страх. Но это понятно, дистанция, конечно, была огромного размера. Отец к нему относился, конечно, с величайшим уважением. Взаимоотношения отца и Розерфорда, это особая тема, потому что у Розерфорда не было сына, у меня иногда складывалось впечатление, что он видел, как бы, своим продолжением именно отца, потому что отец вначале был его заместителем. А потом отец построил собственную лабораторию для исследований в области низких температур, а когда он переехал в Россию, по существу, эта лаборатория переместилась и стала основой создания института физических проблем, который до сих пор существует, и в котором я сейчас работаю. В этой лаборатории отец сделал свое главное открытие -сверхтекучесть гелия.
К.С. -А кого Вы помните еще, кроме Розерфорда?
С.К. -Дирак, конечно, была исключительная фигура. Я его довольно хорошо помню, это был физик-теоретик, один из крупнейших в мире ученых, основатель современной квантовой электродинамики и физики, я бы сказал элементарных частиц, как мы ее сейчас понимаем, соединивший теорию относительности Эйнштейна и квантовую механику в нечто единое. Это оказало колоссальное влияние на все развитие современной физики. Они были очень дружны с отцом, хотя профессионально они почти не пересекались, их проблемы были несколько разные. Но между ними была какая-то очень тесная и доверительная дружба. Надо сказать, что эта лаборатория в Кембридже была необычайным центром, это, несомненно, была самая горячая точка в современной физике. Ни в одной лаборатории не было столько лауреатов Нобелевской премии, как там. Там был открыт нейтрон, открыты основы ядерной физики, Там был построен первый ускоритель и в нем расщеплен атом. Я помню этот первый ускоритель, это была такая громоздкая конструкция с высоковольтным изолятором, в который подавалось полмиллиона вольт напряжения и маленькая такая будочка, куда залезал человек и в микроскоп наблюдал процессы распада атомных ядер.
К.С. -В 19 35-м году Вы возвращаетесь в Москву. В это время в нашей стране уже начались репрессии, почему же отец все-таки вернулся, почему он не остался в Англии?
С.К. -Потому что он в 19 34-м году приехал в Россию, он приехал с моей матушкой просто на лето для участия в научных конференциях, но когда он собрался уезжать, ему сказали: «нет, оставайтесь здесь, вы нужны стране».
К.С. -А кто ему сказал?
С.К. — Ну, практически это было решение Сталина. Была большая кампания на западе по его возвращению, хотя они законных прав, как говорится, не имели на отца, потому что он оставался и всегда был советским гражданином.
К.С. -То есть, он не менял ни гражданства, ни паспорта. И не считал себя эмигрантом?
С.К. -Нет, никоим образом. Он был советским гражданином, поддерживал контакт с советским посольством, у него была масса знакомых ученых из Советского Союза, в том числе, и Харитон, который два года работал в Англии, и был очень дружен с моим отцом. Кстати, Харитону мы обязаны созданием ядерного оружия. Это было на заре ядерной физики.
К.С. -Правильно ли я понял, что отца не выпустили в Англию?
С.К. — Да. Были длительные переговоры, потом было принято решение строить институт. Институт построили за два года. Абсолютно, так сказать, на ровном месте, построили замечательный институт, оборудованный, на высоком уровне. Советское правительство, выделило большую сумму денег, порядка 50 тыс. долларов, чтобы скупить оборудование, которым была оснащена лаборатория, которую отец построил в Англии. Из Англии приезжали его коллеги и работали в Москве, несмотря на то время. Это была совершенно парадоксальная ситуация, его аспиранты продолжали с ним работать здесь, это Шеренберг, который теперь член Английской академии, известный физик. И другие ученые работали в Москве, и даже его лаборанты, механики.
К.С. -А как семья перенесла переезд из Англии в Россию?
С.К. — Это было зимой. Я помню этот переезд. Из Англии на пароходе переехали в Голландию, а из Голландии на поезде через Берлин ехали в Москву.
К.С. — И вы приехали в Москву?
С.К. -Да. И меня поместили в школу N32, это та школа, в которой учились дети из дома на Набережной, такая вот элитная, как теперь говорят, школа, куда на “Линкольнах” привозили отпрысков “наркомчиков”, как я их называл, и я там учился 3-4-5-й класс.
К.С. — А с кем Вы учились, Вы кого-нибудь помните?
С.К. -Да, там была целая серия отпрысков Микояна, Сергей и Степан, который был старше меня, Ваня, который учился вместе со мной. Там же училась моя жена и ее младшая сестра, которая училась в параллельном классе, но тогда я ее не помню, мы познакомились уже потом, но она меня помнит, потому что я, по-видимому, привлекал всеобщее внимание, такой полурусский -полуангличанин, каким я тогда был.
К.С. -А как вы себя ощущали вот в этой новой для Вас советской действительности?
С.К. -Это было интересно, не могу сказать, что это был культурный шок, но, по-моему, такие вещи расширяют диапазон мышления людей: влияние двух языков, двух культур, особенно в раннем возрасте.
К.С. -А где вы жили?
С.К. — Сначала мы жили на Пятницкой, а потом отцу построили дом во дворе института, где он жил вплоть до того момента, как в 1946-м году был исключен из института. Но, последние 30 лет, он прожил в доме, прямо на территории института, но в другом, не в том, который был для него построен.
К.С. -А в бытовом смысле насколько изменилась жизнь?
С.К. -Это была нормальная жизнь, я не сказал бы, что она существенно отличалась, у нас всегда была достаточно четко организована жизнь.
К.С. -Ну была прислуга какая-то?
С.К. -Прислуга была, потом еще мне выписали няньку, Сильвию, которая должна была три месяца летом провести вместе с нами на дачу, чтобы, как-то смягчить вот этот культурный переход.
К.С. -А откуда ее выписали?
С.К. -Из Англии. Она была молодой женщиной, занималась музыкой, искусством. Ее отец был художником. Она приехала в Россию на три месяца, а оказалось, на всю жизнь. Потому что она вышла замуж за электрика из института, Василия Ивановича Перевозчикова. Родила двух сыновей, из которых один стал очень известным антропологом, теперь профессор антропологии в Московском университете -Илья Перевозчиков, а брат его занимался океанологией. Она прожила долгую жизнь и, по-моему, в возрасте 84-х лет скончалась несколько лет тому назад.
К.С. -Насколько я знаю, отношения Вашего отца с властью были совершенно особым явлением. Он нашел какую-то особую форму общения с ними.
С.К. -Да. Он писал им письма. Он очень над ними работал. Кстати, отец никогда не вел дневников, но зато писал письма и своей матери (обширнейшая переписка), и моей матери, когда она жила с нами в Англии, в течение целого года, он переписывался, чуть ли не каждый день, он обладал, несомненно, эпистолярным стилем, который сейчас практически исчез. Эти письма я публикую и видно, что это очень ценный литературный материал. То, что он писал правительству, обычно перепечатывала моя мать. Доставлялись непосредственно адресату, иногда по довольно сложным каналам, чтобы избежать перехватов, в той сложной, я бы сказал, византийской обстановке советской власти. Но эти письма были очень важны, я бы сказал, это был канал связи между научной общественностью, мнение, которое выражал отец, и правительством. В 1938-м году было открыто явление сверхтекучести. В этот самый момент Ландау, один из крупнейших физиков-теоретиков, который был приглашен отцом, и стал заведовать теоретическим отделом института, он был внезапно арестован. Вот тогда отец написал очень решительные письма Сталину, Молотову и другим, и добился вызволения с Лубянки Ландау. Отец писал, что Ландау может объяснить явление свехтекучести, выпустите его из тюрьмы и его выпустили. Но обвинение в шпионаже в пользу всех разведок с Ландау не сняли. Он был выпущен, как бы, на поруки моего отца. Отец даже дал расписку, что если Ландау будет заниматься антисоветской деятельностью, что он тут же об этом сообщит. Ну, вот. Его выпустили, и он продолжал работать в институте. Действительно, объяснил явление сверхтекучести, что было отмечено, в свою очередь, Нобелевской премией. Воспитал бесчисленное множество своих учеников, создал мощнейшую школу советских физиков-теоретиков, связанных с его именем, одной из самых блестящих в мире. Написал знаменитый десятитомный курс, ( у меня здесь стоит с дарственными надписями Ландау и Лифшица ) “Курс теоретической физики” -Библия современной теоретической физики, до сих пор имеющей исключительное значение… Была еще такая поучительна история. В 1935-м году, когда положение моего отца у самого было еще не очень определенным, была начата травля очень крупного математика, академика Лузина. Лузин был главой московской математической школы. У него, действительно, был сложный характер, он писал свои работы на французском языке, скептически отзывался о советской власти, не скрывал своих ощущений. И, естественно, началась очень мощная травля его в газете. Ясно было, что ничем хорошим для Лузина это кончиться не может. И отец написал очень резкое письмо Молотову, который был тогда Председателем Совета народных комиссаров, премьер-министром страны. Он написал, что так нельзя обращаться с учеными. Письмо на следующий день курьером фельдсвязь было возвращено с резолюцией: “Вернуть гражданину Капице за ненадобностью”. Через 60 лет, помощник моего отца Павел Рубинин, который сейчас пишет исключительно интересную книгу, основанную на переписке отца, отправился в президентский архив, чтобы посмотреть как проходили письма отца. Так вот, это самое письмо, которое было возвращено за ненадобностью, на самом деле было размножено в 15-и экземплярах, перепечатано, роздано членам политбюро и обсуждалось. И на этой основе было принято решение прекратить травлю ученого. И это, несомненно, повлияло на многие события, я думаю, того времени. И, в конечном итоге, укрепило положение отца.
К.С. — Вы помните Ландау?
С.К. -Да, я помню его, это был, конечно, экстраординарный человек, необыкновенный в своем облике.
К.С. -А в чем это выражалось?
С.К. -В его манерах. Я помню, он очень странно играл в теннис, как-то так немножко дергался. Но, безусловно, мы все понимали масштаб этой личности. Я помню Фока. Фок был совершенно другой. Грузный… Чувствовались его голландские или немецкие корни… Он был глухой, и он даже пользовался своей глухотой, слышал то, что ему было угодно. А то, что ему было не угодно, он и не слушал. Это был очень крупный ученый, который тоже был по совершенно непонятным причинам арестован. Он возглавлял школу теоретической физики в Ленинграде, в Ленинградском университете. Но отец нашел нужные формы, написал письмо и вызволил его из тюрьмы, для этого требовалось большое мужество тогда.
К.С. — Я слышал, когда, по какой-то причине, Петр Леонидович перестал писать письма, то Сталин обратил на это внимание и переписка возобновилась. Правда ли это?
С.К. -Действительно, одно время он перестал писать эти письма, так как он жил на даче, в уединении. И вдруг к нему приезжает страшно перепуганный комендант госдач, это было на Николиной горе, и говорит: “Петр Леонидович, позвоните, пожалуйста, по этому телефону”. И дает ему четырехзначный номер вертушки, правительственной телефонной связи. Отец говорит: “У меня нет вертушки”. А он говорит, поезжайте ко мне в кабинет, там и позвоните» . Отец позвонил. Это был прямой телефон к Маленкову, который был тогда номером 2. Маленков спросил: “Товарищ Капица, почему вы перестали писать письма товарищу Сталину?” Ситуация была исключительно напряженная, но он сказал, что я писал раньше, и мои письма не имели должного эффекта. Маленков сказал: “О, нет, все Ваши письма товарищ Сталин читает”. И отец понял, что надо возобновить, несмотря на парадоксальность своей ситуации, поскольку между Сталиным и моим отцом стоял Берия. Были найдены пути, чтобы не было никакого перехвата. Несомненно, это было участие, отца в формировании научной политики нашей страны.
К.С. -А вообще, отец каким-то образом обсуждал дома содержание этих писем?
С.К. -Нет, содержание писем не обсуждал. Но у нас с ним были иногда очень долгие интересные разговоры о науке и власти. Я думаю, что моя философия в этой области, она в значительной мере сформировалась под влиянием этих бесед.
К.С. -А как отец оценивал эту власть и ее действия?
С.К. -Крылов -другой мой дед, дед со стороны матери, он всегда цитировал апостола Павла: “Нет власти аще не от Бога”. И этим отношением он, как-то отодвигал себя от решения политических вопросов. Он профессиональным военным, инженером и крупным и ученым. Будучи царским адмиралом, он возглавлял академию генштаба , которая готовила морских офицеров после революции, и это было совершенно нормально. Так вот он, оставался, как бы, вне политики. А отец, он понимал, что нужно уметь защищать интересы науки и я думаю, что его переписка в этом отношении сыграла очень серьезную роль в вопросе основания московского физико-технического института, многих кадровых решений, связанных с атомной проблемой и т.д. Все эти вопросы были прямо или косвенно связаны с позицией отца, и этой позицией власть интересовалась.
К.С. -Сергей Петрович, а отец был знаком со Сталиным лично?
С.К. -Нет, они, насколько я знаю, никогда не встречались. Косвенно известно, что Сталину указывали на отца, когда отец несколько раз присутствовало на трибунах на Красной площади и где-то еще на официальных встречах, но, а личных встреч у них, насколько я знаю, никогда не было.
К.С. -А какие у него были отношения с Берией?
С.К. -Но это уже отдельная глава, я не очень хорошо ее знаю. Берия был, во-первых, блестящим организатором -это многие признают, человеком колоссального диапазона. Он мог быть абсолютно очаровательным, завлекательным и, с другой стороны, столь же предельно жестоким и решительным. И отец испытал, по-видимому, на себе и те, и другие стороны характера Берии, может быть, не самые ужасные, в смысле жестокости.
К.С. -Есть такое предание, что однажды Петр Леонидович пожаловался на него Сталину в письме…
С.К. -Да, такое письмо было и это привело, так сказать, к большим неприятностям. Отец лишился своего места в институте, перестал быть начальником Главного кислородного управления при Совете министров. И вот после этого он семь лет жил на даче.
К.С. -Это в результате этого письма?
С.К. -Да.
К.С. -А вот я слышал предание о том, что, якобы, после этого письма, Берия ему позвонил, сказал: “Иосиф Виссарионович мне показал Ваше письмо ругательное, надо поговорить, приезжайте”. На что, якобы, Петр Леонидович сказал: “У меня времени нет, я работаю, приезжайте сами”. И тот приехал, подарил ему какое-то ружье неслыханное…
С.К. -Эту легенду я слышал, но я не знаю, насколько, она верна. Насчет ружья. Такое ружье, действительно, было. Когда Берия старался как-то его ублажить, он подарил ему замечательное тульское ружье, 16-го калибра, украшенное золотыми животными, иногда, когда мы охотились, я этим ружьем пользовался.
К.С. — Известно, что Петр Леонидович спас очень многих людей. Из таких опять же знаменитых историй, связанных с именем Петра Леонидовича, конечно, вспоминается история, связанная с попыткой исключения Андрея Дмитриевича Сахарова из Академии. Какие были отношения у папы с Андреем Дмитриевичем?
С.К. -К Андрею Дмитриевичу отец относился с исключительным, по-моему, уважением, как к физику. И разделял многие его позиции, после того, как появились его рассуждения о прогрессе и т.д. Помню, мы с отцом обсуждали все эти вещи. Он расходился в тактике с Андреем Дмитриевичем. Потому что отец переписывался с правительством, и эта переписка, особенно в первоначальный период, была конфиденциальна. Сахаров тоже в начале переписывался, у него были письма о запрещении ядерных испытаний, которые он направлял Хрущеву, они были закрытыми. А потом, из-за общего послабления обстановки, перешел к другим методам. Отец был традиционным в этом отношении. Кстати, он дважды писал Андропову и Брежневу о Сахарове.
К.С. -А что же он писал?
С.К. -Андропову — это было, довольно, длинное письмо о происхождении, если можно так выразиться, диссидентства, и того духа протеста, который вообще свойственен любой творческой личности -интеллигента, писателя, ученого. А самое его короткое письмо было Брежневу, или помощнику Андропова, я не помню точно. Это было, когда Сахаров был уже сослан, и нужно было, как-то вызволять его оттуда. Сахаров объявил голодовку, нужно было, чтобы она была прекращена. Он написал, буквально, несколько строк. Я не могу точно процитировать, но смысл помню. Он писал, что вы -старый человек, я -старый человек. Сахаров нам очень нужен, это очень ценный человек, сделайте доброе дело -отпустите его. Что-то в таком духе. И это произошло.
К.С. -Кстати, ведь Петр Леонидович отказался работать над атомным оружием?
С.К. -Да.
К.С. -Почему?
С.К. -По целому ряду причин. Я думаю, что главная: это вот позиция Берии и вся заваруха вокруг него. Я думаю, что отец сам понимал, что это не лучшее применение таланта ученого.
К.С. -Значит, чисто по гуманитарным соображениям?
С.К. -Гуманитарно-политическим соображениям -это сложная позиция, которую, я думаю, надо понимать в историческом контексте событий того времени.
К.С. -Вы с ним обсуждали это?
С.К. -Да. У него точка зрения на эти вещи менялась, и он сам менялся в этом отношении, это очень сложная тема, понимаете. Сейчас многие задаются вопросом: можно ли было вооружать Россию, тоталитарное государство атомной бомбой и т.д. Эти рассуждения очень примитивны, они вне исторического контекста того времени. Я считаю, что те, кто работали над ней, они были по-своему, правы. И Курчатов, и Харитон, которому более всего обязаны в создании бомбы, они смогли сплотить людей и направить на эту работу. К тому же, отец никогда, в принципе, не занимался ядерной физикой. Физикой, которая лежит в основе ядерного оружия. Хотя, там есть ряд вспомогательных процессов, связанных с разделением изотопов, и другими вещами, которые он мог делать. На более позднем этапе отца волновали иные проблемы: общее гуманитарное, если хотите, научно-политические последствия ядерного оружия. Он прекрасно понимал, что это не способ решения военных вещей, это в лучшем случае, способ устрашения и странного равновесия силы. Ландау много сделал для ядерной проблемы, но он в каком-то смысле был просто вынужден. Когда к нему обратились, он с большим талантом решил ряд конкретных задач, но известно его конфиденциальная беседа с Сахаровым, где он говорил, что он не хотел бы ввязываться в это дело. Надо иметь в виду, что Сахаров, когда Ландау занимался этим делом, технически он все время находился под следствием, с него не было снято обвинение. Понимаете, парадокс того времени, допущенный к самым секретным работам, он находился под следствием. Совершенно парадоксальная ситуация.
К.С. — Но давайте перейдем, к более, так сказать, приятным вещам. Как папа узнал, что ему присуждена Нобелевская премия. Вы помните этот день?
К.С. -Да, я это хорошо помню. Но слухи об этом уже были. Позвонили из Стокгольма, сообщили, что сейчас будет объявлено о присуждении моему отцу и двум американским физикам Нобелевской премии по физике. Отец, конечно, ожидал эту премию, потому что со дня открытия этого явления прошло сорок лет. И, несомненно, это открытие заслуживало этой премии…
К.С. -Явление сверхтекучести?
С.К. -Да, сверхтекучести. Фундаментальное явление, экспериментально обнаруженное отцом и понятое им в 1938-м году. За теоретическое объяснение к которому Ландау в 1962-м году получил Нобелевскую премию. Отец ждал до 1978-го года по причинам, которые до сих пор не совсем очевидны, хотя его представляли к этой премии Бор и Дирак, то есть, крупнейшие физики современности. Ну вот, это было объявлено, отец, помню тогда, уехал в Борвиху, потому что ему ужасно не хотелось как-то испытывать давление средств массовой информации. Мне приходилось иногда отвечать на всевозможные вопросы. Как известно, Нобелевскую премию получают в Стокгольме. Отец сказал, что он хочет, чтобы я с Таней (моей женой) поехали с ним. Мы поехали всей семьей, только брата не было, я был с женой, мать, отец и помощник моего отца. Это была совершенно замечательная поездка. Нам нужно было обязательно иметь фраки, в страшно парадной обстановке все это происходит. У отца был фрак, который он когда-то в молодости по редким случаям носил. Тогда особенного значения этому в Кембридже не придавали, но были торжественные случаи: приезд королевской особы, или что-нибудь еще. Мать вытащила из нафталина этот фрак и дала его отцу. Отец его надел и сказал: “Что-то твой фрак сел”. И было решено, что надо делать новый фрак. И всем нам пошили фраки в специальном ателье МИДа. В общем, мы поехали с собственными шикарными фраками. Это, конечно, очень торжественная процедура, обставленная, я бы сказал, с большой любовью и культурой. Эта церемония произвела на меня очень большое впечатление: король был молод, очаровательная королева, которая, по-моему, совершенно покорила сердце моего отца. Она была красива и умна, а он был как бы первый среди равных, физики обычно возглавляют эту процессию. А он был первый среди этих трех физиков, которые отмечены были в этом году и половина премии досталась ему. Вот это было так.
К.С. — Когда вы начинали на телевидении, со знаменитой программой “Очевидное- невероятное”, Петр Леонидович был еще жив. А, как он отнесся к этому занятию своего сына?
С.К. -Сложно. Надо сказать, что и я от него слышал, и от его научных коллег, мне многие говорили, что теперь для меня академическая карьера абсолютно исключена. И, кстати, этот прогноз оказался верным. Но, тем не менее, я решил, что это делать можно, тем более, что это получалось, это было нужно, потому что те разговоры, которые у меня были с отцом о науке, о научно-социальных проблемах -они сформировали мои позиции в этом отношении. И я, по существу, говорил именно то, что, думаю, было в умах и в сознании всех людей. Я читал те же сочинения Сахарова и большую часть диссидентской литературы и, несомненно, выражал точку зрения, в допустимых, как говорится, формах. Я помню такой эпизод: отец был в Борвихе, а я его навестил, и там оказалась одна очень симпатичная корреспондентка центрального телевидения, я не помню ее фамилии, и вот, начиная разговор с отцом, сказала: “Смотрите, какой у вас знаменитый сын”. Отец ответил: “Он известен, знаменит это я”, естественно, сказал это с юмором. Конечно, он понимал все значение этого дела, потому что это, действительно, была некая, я бы сказал, культурная и даже политическая миссия. Но и потом я получил Государственную премию за это дело, получил очень высокую международную награду, премию ЮНЕСКО.
К.С. -Скажите, а в какой степени папа для вас жив сегодня, в какой степени он принимает участие в вашем сегодняшнем мироощущении?
С.К. -Я работаю в институте, который он организовал. Правда, институт живет уже какой-то другой жизнью. И вообще сейчас положение нашей науки сложное, и всегда с ужасом думаю о том, как бы отец переживал то, что сейчас происходит. Но это, как раз, уже отдельная тема.
К.С. — Ну, а вы могли бы смоделировать его оценки в этой связи?
С.К. -Я думаю, что он сжал бы зубы и работал, как он всегда делал, и боролся бы.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*