Интервью сына писателя Александра Фадеева

aafadeev
Александр Александровича Фадеев

Константин Смирнов. Сегодня мы в гостях у Михаила Александровича Фадеева, сына знаменитого советского писателя, долгие годы возглавлявшего Союз писателей, и замечательной актрисы Ангелины Иосифовны Степановой — Александра Александровича Фадеева. Но говорить мы будем о папе, и я буду обращаться к Михаилу Александровичу как к Мише, поскольку знакомы мы много лет, буквально с детства. Наверное, с детства мы с тобой и начнем.

semja fadeev
Семья А.А. Фадеева

К какому периоду относятся твои первые воспоминания?

Михаил Фадеев. К самому раннему детству, годам к четырем — вот в этом возрасте я хорошо помню отца. И вплоть до его смерти, то есть до двенадцати лет. Я не могу сказать, что мои воспоминания представляют какой-то интерес — это воспоминания детства, только детства. Все уже осмысливались более позднем возрасте.

Отец был достаточно строг ко мне и моему старшему брату. Он пытался нас воспитывать, что называлось не барчуками. Он очень любил охоту и приучал к этому старшего брата, я был еще мал для этого. Но помню, как мы с ним прожили несколько дней в палатке, у пруда, в Переделкино — это было романтическое приключение для меня, конечно.

К.С. Вы жили в палатке рядом с дачей? Домашний туризм…

М.Ф. Домашний туризм. Ведь Переделкино — был особый мир, о котором сейчас много рассказывают и много врут, поскольку некоторые приехали некоторые, а, может быть, так теперь интереснее. Но это было в порядке вещей — отойти от дачи и жить где-то в кустах со своими друзьями. Это я говорю про себя и про отца тоже.

Переделкино было очень демократично. Во-первых, мы в отличие от детей членов политбюро, были совершенно свободны в своих действиях, нас никто не охранял, никто за нами не следил. И достигнув тогда возраста, когда у тебя уже нет няньки, ты жил своей жизнью, со своими местными друзьями и с писательскими. Помню, что люди просто спрашивали друг у друга, у кого есть автомобиль, кого подвезти в Москву — это было вполне естественно. Во-вторых, там не было ни газа, ни водопровода.

К.С. И телефон был только в конторе…

М.Ф. Нет, телефон был, чтобы можно было отцу дозвониться. Нас этот телефон совершенно не волновал, у нас старшим был брат Саша, который был таким общительным, «главным» в Переделкино, а мы были маленькими мальчиками…

В Переделкино все знали друг друга. Знали, кто может залезть в сад, кто возьмет яблоки и т.д. Но когда один сумасшедший напал на маму, все стали опасаться.

К.С. Я на всю жизнь помню прогулки с Чуковским, когда Корней Иванович шел, а рядом собаки катаевские, две собаки Валентина Петровича — Степка и Мишка, и кругом толпа детей. Ты помнишь это?

М.Ф. Конечно. Я, например, один из первых сделал это знаменитый костер, но это было уже после смерти отца, наверное, 1957 год. Сначала в кострах участвовали только дети, это было для детей, а потом это стали для детей и для взрослых.

К.С. Пионерские лагеря привозили потом — это я тоже помню, и есть даже хроника, где я зажигаю костер. Вы знаете, это была идея Корней Ивановича, видимо, ему хотелось объединить разных людей, потому что раньше были группировки, — одни дружили с одними, другие с другими. Не знаю, удалось ему этого добиться или нет, но он решил устроить костер совершенно самостоятельно, потом у него была масса неприятностей с лесниками: потому что все должны были принести по десять шишек — это был пропуск; мы устраивали шарады, выдумывали что-то, заучивали то, что придумывал Корней Иванович, — сценки разыгрывали┘

М.Ф. А при нас это было два костра: первый был в июне, под названием: “ Здравствуй, лето!” и второй — в конце августа, который назывался “ Прощай лето” .

К.С. Я помню только первые костры, потом я в них не участвовал.

М.Ф. Ты же был уже молодой человек …

К.С. Да, мне было уже ни к чему на костры ходить, но первые костры я помню очень хорошо, и что туда приходили много писателей, живших там, и просто приехавших туда. Там уже был Дом творчества, и он до сих пор есть.

К.С. Он тобой занимался, кроме этих прогулок?

М.Ф. Занимался. Совсем недавно мне передали его записки о последней встрече с отцом, перед его самоубийством. Там несколько слов обо мне, то есть он обо мне думал и что-то, так сказать, представлял.

К.С. И что он говорил?

М.Ф. О том, что у него есть сын, которым он занимается, в это время мы с ним в Переделкино жили, вдвоем — это был 1956-й год, как раз год его смерти. И мы были достаточно близки, жили мы в одной комнате, в большой, правда (это практически весь второй этаж). Он говорил комплиментарные для меня вещи, но я о них никогда не знал.

К.С. Миша, ты говоришь, что вы были достаточно близки, в чем это выражалось?

М.Ф. Я старался ему показать то, что я сделал, то, что я написал или нарисовал…

К.С. И он с вниманием к этому относился?

М.Ф. Да. Он всегда интересовался тем, что я читаю. И удивлялся, что я читаю какую-то ерунду вроде “ Тайны серой стены” . Наша библиотека была всегда открыта и никто не запрещал ею пользоваться:: я мог взять любую книжку, которую захотел прочитать. Я был болезненный мальчик, у меня был порок сердца, ревмокардит, поэтому я много читал, прямо от Твардовского до Хлебникова. И сказал, что Твардовский — это замечательный поэт, Хлебников — нет. Помню, Твардовский приехал, немножко подвыпивший, сказал: “ Вот этот разбирается в поэзии” , — про меня.

Естественно, воспоминания у меня об отце сохранились. Хотя я был капризным ребенком, потому что был болезненный — много времени проводил в больнице и был оторван от семьи по несколько месяцев. И, естественно, влияло то, что когда я болел, Я находился в Кремлевской больнице, где были все дети, о которых ты ведешь свою передачу. Ты говоришь о том, что я в большой степени создан мамой…

К.С. Как любой болезненный ребенок…

М.Ф. После двенадцати я остался практически с ней вдвоем. Поэтому без мамы здесь не обойтись.

К.С. Скажи, отец рассказывал, как он стал большевиком?

М.Ф. Нет. Меня интересовали тогда героические, боевые подвиги. Я знал, что он лежал на кронштадтском льду и после этого поседел. Но каких-нибудь подробных рассказов я не помню, только помню, что лежать на льду √ страшно. Это я понял.

К.С. Как он это рассказывал?

М.Ф. Очень спокойно. Спокойно говорил и о том, когда я спрашивал: “ Ты стрелял, убивал?” . Он говорил: “ Стрелял, а убивал — кто знает…” . Такого рода были беседы.

Честно говоря, я не особенно-то интересовался, потому что была своя жизнь, переделкинская, переделкинское братство, которое сохранилось до сих пор.

К.С. Миша, а кто приходил в дом, с кем он дружил?

М.Ф. Я, Костя, не смогу ответить на это совершенно точно. Приходило очень много писателей, с которыми я знакомился в силу того, что был рядом, под рукою. Я помню и Казакевича, и других людей, но он с ними не дружил; я помню Твардовского, но знаю, что отец страшно рассорился с ним перед смертью. Мне тогда казалось, что Твардовский был одним из самых близких друзей.

Потом выяснилось, что так и было, потому что Твардовский, может быть, что-то не простил семье в связи со смертью отца, но он ценил его; это есть даже у Солженицына: “ Почему-то Твардовский ценил Фадеева” .

Мы часто ходили к Всеволоду Иванову, это было близко. С другой стороны, назвать кого-нибудь рядом еще… Просто все рано умерли.

Очень хорошо, конечно, помню Пастернака, который жил рядом, но не имел никаких отношений с Фадеевым, во всяком случае, я не видел, чтобы он приходил. А мы ходили, наоборот, через его участок┘.

К.С. А Федин?..

М.Ф. Да, Федин, конечно, Константин Александрович, тоже бывал часто в доме. Я не знаю, насколько они дружили, во всяком случае, они, по-моему, уважали друг друга.

К.С. Ты прожил с отцом двенадцать лет. Ты ощущаешь его влияние?

М.Ф. Честно говоря, нет. Уже потом, вспоминая, и много прочитывая, я понимаю, что да. А в то время — нет.

К.С. А как они познакомились с матушкой?

М.Ф. Они познакомились в Париже. Это был 1937-38 год, когда был антифашистский конгресс, в это время была первая поездка Московского художественного театра за границу. Отец влюбился, это я по письмам могу судить.

До этого у него была жена, но семьи не было. Его жена, Валерия Герасимова, была писательницей из РАППа, но они разошлись еще задолго до встречи с мамой.

К.С. Миша, мы подходим к тяжелому моменту в твоей жизни √ к 13 маю 1956 года. Ты с ним жил на даче в этот момент?

М.Ф. Да, мы жили на даче.

К.С. Ты, наверняка, этот день хорошо помнишь?

М.Ф. Да. Когда было опубликовано предсмертное письмо Фадеева (оно было опубликовано где-то осенью 90-го года, то есть меньше десяти лет тому назад), я написал об этом своей суровой, неумелой прозой в “ Литературной газете” , и не хотелось бы повторять все, что там написано…

Я хорошо помню этот день: был дождь, накануне мы приехали из Москвы достаточно поздно, отец куда-то ушел. Потом выяснилось, что он ушел к Лебединским. Я взялся читать какую-то книгу┘

Мама была на гастролях Московского художественного театра, это был 1956 год, она была в Югославии. Я очень долго не спал, дождался отца. Он пришел очень поздно, лег спать. Когда я встал, он еще лежал. Я спустился позавтракать и с этой замечательной книгой пошел в другую комнату внизу. Где-то в середине дня, я думаю, часов в двенадцать, отец спускался, разговаривал с домработницей. И раздался выстрел. Вы знаете, тогда и такие выстрелы в Переделкино были; у нас было охотничье ружье. В общем, мало кто обратил внимание на выстрел.

К.С. Выстрел был громкий?

М.Ф. Нет. После этого меня попросила домработница пойти и разбудить отца — видимо, какой-то у них произошел конфликт, она боялась подняться наверх. Вот я и застал эту картину: отец лежал на своей двуспальной кровати с пистолетом, у него немножко крови было на груди. У него была своеобразная кровать — с высокой спинкой, а я был не очень высокого роста, то есть сначала я видел только его лицо. Но я сразу понял, что он мертв — бледность была на лице. Я сделал два шага вперед и с криком слетел вниз. В этот момент у меня было плохо с сердцем, и это был небольшой перерыв между больницей и санаторием.

Я ушел. Шел дождь, было очень холодное лето в 56-м году. Мне говорят, что это моя фантазия, но мне казалось, что в ложбинах еще лежал снег.

Все. Я больше отца не видел.

К.С. Ты ушел?

М.Ф. Я ушел. В это время уже пришла Книпович Лидия Федоровна, пришел Всеволод Иванов. А меня Тамара Владимировна Иванова забрала к себе и я был там. И отца я больше не видел — на похороны меня не взяли. Так что я сам с большим интересом смотрел кинохронику, так как раньше это не показывалось. Я с приятелем в Белых Столбах смотрел всю хронику по Фадееву, которая сохранилась — это было к его 95-летию, мы делали фильм, для того, чтобы показать в Центральном доме литераторов.

Естественно, никакого письма я не видел, я на это и не обратил внимания, но я уже этим вечером знал, что существовало письмо. Потом стали спорить — было письмо, не было письма… Мы знали, что оно было.

К.С. Приехало КГБ или НКВД тогда было?..

М.Ф. Я уж не знаю, кто там был, но приехало много народу. Я уезжал на машине Суркова. Люди говорили, что Фадеев застрелился; в это время и составлялось то письмо, где было написано, что смерть наступила от того, что человек был болен и болен алкоголизмом… Это была официальная версия.

К.С. Скажи, так это или нет?

М.Ф. Нет, в то время он не пил. Я вообще никогда его пьяным не видел, поэтому мне трудно об этом говорить.

Здесь, наверное, много апокрифов, насколько мне известно, как переделкинскому дачному жителю: он всегда исчезал, что его не могли найти ни семья, ни Сталин.

Здесь тоже очень много воспоминаний, но меня от этого ограждали. Я, честно, никогда не видел. Иногда слышал споры или, так сказать, какие-то выговоры между внутри семьи, но я никогда не видел его в пьяном виде. Я такого не помню.

К.С. То есть это не сыграло роль, по-твоему?

М.Ф. Нет. По-моему, это не сыграло. В письме все написано, что послужило причиной.

К.С. Насколько я помню, он говорил о советской власти. А вообще, как он к Сталину относился?

М.Ф. Я думаю, что сначала он любил Сталина, потом очень боялся. Многие, с кем я разговаривал, рассказывали, как он виделся со Сталиным по поводу Платонова, это было еще в 30-е годы. Он пришел просто напуганный. Напуганный, наверное, он и не раз был напуган. В письме он назвал его -“ Сатрап Сталина” .

Действительно, его вызывали, но никаких близких отношений у них не было. Сталин, видимо, прислушивался к Фадееву и много раз его прощал. В письме тоже написано, что, он столько идеологических порок перенес, самых унизительных. И, видимо, не от самого Сталина, а от более мелких чиновников.

К.С. Как изменилась жизнь в семье после этого события?

М.Ф. Для меня она изменилась, может быть, не очень сильно, а для семьи сильно. Мама была напугана, все-таки довлело это письмо.

К.С. А она его читала?

М.Ф. Нет. Его никто не читал. до 1990 года, его же скрыли. Безусловно, в семье ожидались репрессии, это ощущалось. Это видно даже по хронике: похороны Фадеева, пришли ведь все члены политбюро, но на смерть писателя такой величины уже не было ни Колонного зала, ничего такого. Очень злой Хрущев (рукой сделал — пошли, мол, надо…).

Так что, боялись, да. Потом все нивелировалось, он стал классиком литературы и т.д.

К.С. Миша, вернемся к письму. Значит, его никто не читал? Ведь тот, кто первый вошел в спальню, кинулся к нему, увидел, что он мертвый.

М.Ф. Бросилась вызывать врача из детского санатория, потом приехали другие врачи. И потом — ведь письмо было адресовано в ЦК КПСС. Оно было запечатано.

Сейчас оно опубликовано, если тебе так интересно. В «Вестник ЦК КПСС» оно опубликовано постранично, включая и сам конверт.

А насчет письма то, что никто его тогда не читал — это стопроцентно. Я разговаривал со многими людьми на эту тему. Одни вообще говорили, что его нет; другие высказывали свои домыслы. Я сидел в секретариате Союза писателей и разговаривал с Г.М. Марковым, зашел разговор о письме. И Марков сказал, что он просил Суслова дать ему почитать это письмо. И тот ему отказал.

К.С. Председателю Союза писателей он отказал?

М.Ф. Да, отказал. Я понял, что здесь была стена. Были уже годы перестройки и вдруг письмо стали публиковать. Хотя была версия, что Хрущев мог его уничтожить. Но оказывается, нет — в этой организации ничего не пропадает.

К.С. Объясни, ваше разрешение спрашивали?

М.Ф. Нет. Во-первых, спрашивать у нас разрешение, когда оно не нам адресовано. Поэтому они имели право публиковать его без нашего разрешения.

Мне позвонила женщина из газеты “ Гласность” (была организована газета, очень прокоммунистическая по тем временам) и сказала, что они будут публиковать это письмо. И это письмо было опубликовано примерно с теми же комментариями, что и некролог, то есть об алкоголизме.

Маме не позвонили. Но тогда отцовскими делами занимался я и Якушина Нина Ивановна, потому что комиссии тогда не было никакой. Оно было опубликовано во всех газетах — от “ Таймс” до нашей “ Правды” и “ Известий” .

К.С. Скажи, мама, ты говоришь, была на гастролях. И ее сразу отозвали?

М.Ф. У нее была своя история, и это уже описано Вульфом, она достаточно известна. Ее посадили в автомобиль и через Венгрию, в машине посла перевезли куда-то. Она узнала о смерти отца, прилетев в Москву, где раздавали новые газеты. Ей не сообщили о его смерти, сказали просто, что с Александром Александровичем плохо.

К.С. Возвращаясь к письму и к фигуре Александра Александровича, существует мнение, что он был один из основных исполнителей репрессивного аппарата в Союзе писателей, что он давал благословение на то, чтоб сажали или репрессировали или расстреливали того или иного писателя…

М.Ф. В самый разгар событий — нет. Поскольку после Съезда писателей он не занимал такой должности, которая могла отправить кого-то на смерть. Видимо, все было подписано Ставским. Во всяком случае, так мне говорили. Я тоже интересовался, но мне никто никогда не показывал таких вещей. И никто не говорил, что их видели.

К.С. А в периоды борьбы с космополитами?

М.Ф. Да, вот здесь, конечно, его вина безусловна. В основном страдали люди, связанные с РАППом. Эта история требует дополнительного исследования, информации.

К.С. Миша, а подробнее об истории с Гроссманом?

М.Ф. Он сначала его похвалил, а потом выступил резко против. Здесь вообще произошла заваруха, потому что практически после смерти Сталина Фадеев был отлучен от руководства Союзом, несмотря на то, что оставался председателем и генеральным секретарем Союза. Сейчас все это опубликовано: у него были идеи как перестроить Союз, были предложения о реабилитации творчества Пастернака, тех писателей, которые не вписывались в социалистический реализм — они все были под полузапретом, их не публиковали. Эти документы тоже опубликованы, но тогда большинство писателей выступили против.

К.С. Его отлучают от Союза писателей и затем через два года последовало это самоубийство. Не было ли это как-то связано с 20-м съездом?

М.Ф. Действительно, многие возвращались из тюрем и многие так же, как и Борщаговский, простить это не смогли Фадееву. Но о большинстве этих людей Фадеев писал, чтобы их реабилитировать. Он же написал очень много писем, начиная от Льва Гумилева до малоизвестных партийных деятелей, которые пострадали на Дальнем Востоке во время всех этих чисток. Я не читал, но мне говорили, что этих писем в прокуратуру несколько сотен. Если он писал, значит, он не боялся их возвращения. Потом у него не было сил работать.

Отец и мы спасались работой от всего, включая и то, что творилось в стране, в семье, — в этом родители очень мужественные люди. Например, мать, если не смогла играть в театре, она написала книгу; если она не может писать книгу, она диктовала какие-то воспоминания.

Он был доведен до предела, письмо это доказывает. Но при всем таком диссидентском характере письма, отец, безусловно, был верующий коммунист, то есть в письме не было проклятия идей, это проклятие тому, что произошло в нашей стране.

К.С. Из чего ты это заключаешь?

М.Ф. Из этого письма. И просто по его книгам — они очень идеологизированы. Это мешает в художественном отношении, ведь есть очень хорошие места, например, в “ Последнем из Удэге” есть просто потрясающий эпизод и тут же жуткий провал, потому что чисто идеологический…

К.С. Скажи, а у него были какие-то отношения с Хрущевым?

М.Ф. В последний период его никуда не принимали, и все письма его уходили тютькину — путькину, которых мы с тобой даже не знаем — какому-нибудь инструктору ЦК КПСС по идеологической работе такого-то отдела.

К.С. Как происходила его отставка?

М.Ф. Он написал много писем в ЦК, в которых предлагал перестроиться, по-своему, по-коммунистически. Ему сказали, что не надо ничего придумывать, перестраивать. Он хотел освободиться от опеки райкома, инструктора райкома. И, соответственно, были идеи по поводу улучшения литературы, ведь она становилась все мельче и мельче и писателей становится тоже меньше — в Союз поступают все больше не писатели, а бездарности.

К.С. Отца сейчас не переиздают?

М.Ф. После длительного периода издают “ Разгром” . Но, Костя, я думаю, что издали так много, что кто интересуется может пойти в любую библиотеку, взять том и прочитать.

К.С. Объясни, что такое быть сыном классика?

М.Ф. С 1958 года, после выставки импрессионистов, я стал совершенно по-другому думать об искусстве, поэтому с большим трудом воспринимал всю советскую классику со всеми их классиками. Я долго не ломался, долго пытался жить своими друзьями вне комсомола, но жизнь заставила, в конце концов — стал членом партии и все прочее. Но потом уже я все это и прочитал. Меня поразило, что такие талантливые и многообещающие писатели превратились, извините меня, в неизвестно что. Любого из них можно читать — и Леонова, и Всеволода Иванова, и Федина, но раннюю прозу. Они профессионалы.

К.С. Но это на уровне умения складывать слова…

М.Ф. Мне трудно говорить. Работая в издательстве, я старался дружить, помогать и тем писателям, кого я считал писателями, с кем дружил.

К.С. А творчество батюшки как ты оцениваешь с сегодняшней позиции?

М.Ф. Я сейчас, наверное, не объективен, но я считаю, что “ Разгром” — очень хорошая книга, просто очень хорошая книга. Для меня конец “ Разгрома” остается одним из принципов жизни: погибает отряд, а крестьяне возделывают холм; Левинсон говорит, что этих людей нам еще предстоит сделать своими. Он говорит знаменитую фадеевскую фразу о том, что нам надо было жить и исполнять свои обязанности.

К.С. А я слышал историю о “ Молодой гвардии” , что якобы первая редакция “ Молодой гвардии” кому-то не понравилась и…

М.Ф. Да, это известная история. Я читал первую редакцию, вторую читать нельзя. Первая редакция очень искренняя, ей можно верить, но все-таки написана она таким советским языком, несколько романтически приподнятым…

К.С. И тем не менее, ты сегодня отца вспоминаешь?

М.Ф. Да, очень часто. Всегда участвую во всех фадеевских чтениях, потому что сейчас много спекулируют и очень много неправды. Я всегда стараюсь говорить правду: то, что я знаю, — знаю, не знаю — не знаю.

Я считаю, что он большая личность, возможно, личность больше писателя как такового. Он представляется мне совершенно потрясающим. Я не знаю, гениальная — мне трудно так сказать, но где-то близкая к этому. Мама с совершенно железным характером, с волей неимоверной и все-таки я понимал всегда, что главный Фадеев.

Последние годы жизни, наверное, он был очень одинокий человек: у меня есть груда еще не разобранных писем, которые я просмотрел и закрыл. Он очень тяжелый человек, очень одинокий и здесь не только Сталин, партия, литература, но и, наверное, семья тоже.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*