ЛИЛЯ БРИК “Порочность была ей к лицу”

lilja brik 1931
Лиля Брик 1931 год

В нее влюблялись, ее боготворили. И ненавидели, и обвиняли в гибели Маяковского… С любезного разрешения издательства “Русич” мы публикуем истории из жизни этой удивительной женщины, описанные в книге Аркадия
Ваксберга “Лиля Брик”.

Одна из самых магических женщин уходящего века родилась 11 ноября 1891 года в интеллигентной московской семье, где музицировали, обсуждали книги, читали друзьям сочинения Лилички. Респектабельный быт взорвала волна социальных потрясений… На митинге 13-летняя Лиля Каган встретила убежденного марксиста Осипа Брика. Спустя 8 лет он даст ей не просто другую фамилию, но – Имя. Ося был не первым, и нимфетка, стремительно превращающаяся в женщину, уже ощутила власть над сердцами. Богачи готовы были выложить миллион за “час наедине”; блистательный офицер стрелялся, получив отказ в поцелуе. Сам Федор Шаляпин позвал Лилю на спектакль (люди театра знали, что следовало обычно за приглашением в ложу. Правда, обошлось). Волосы с медным отливом, глаза – “божественные”, “колдовские”, “магнитные”, улыбка, сулившая несбыточные надежды…

Зарубки на сердце

С домашним учителем фортепиано девочка согрешила в перерыве между гаммами, и от прочих увлечений роман отличался одним: его результатом стали беременность, аборт, бесплодие (да Лиля и не стремилась к материнству – ни тогда, ни потом). Чтобы увести дочь с греховной тропы, родители отослали ее в иные края. Но другая география не означала другой биографии. Перед смертью в интимном дневнике Лиля засекретила записи самого, казалось бы, невинного периода человеческой жизни (слишком бурная юность не сочеталась с обликом, который ей хотелось бы сохранить в памяти будущих поколений). Свадьба с дипломированным юристом Осипом Бриком восстановила репутацию девушки. Родителям же пришла пора тревожиться за младшую дочь.

Однажды на вечере молодых художников, поэтов, музыкантов Эльза увидела, как “кто-то необычайно большой, в бархатной блузе, размашисто ходил взад и вперед, что-то бормотал про себя, а потом загремел огромным голосом”. На нее произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза… Надо ли говорить о том, что этой грозой был Владимир Маяковский? “Я слушала, теребя бусы на шее. Нитка разорвалась, я под стол, Маяковский за мной. На всю жизнь запомнились полутьма, портняжий сор, бусины и рука, легшая на мою руку”. Поэт в то время переживал роман за романом, но все они – вместе и порознь – не помешали отношениям с Эльзой. По традиции визитера к “девице на выданье” именовали женихом, но Маяковский никогда не следовал традициям. Как и сестры Каган. Что, впрочем, не помешало Лиле упрекнуть сестру: “Из-за твоего Маяковского мама плачет”. И погрозить пальчиком, когда та призналась: “Два года я живу только нашими встречами. Только он дал мне познать всю полноту любви”.

Лиля для Маяковского была пока лишь “гувернершей”, мешающей роману с Эльзой.

“Радостнейшая дата” его жизни наступила, когда он впервые пришел к Брикам. Графоман, коих расплодилось великое множество (так они воспринимали поэта), читал “Облако в штанах”: “жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику”… Осип был потрясен, Лиля онемела от неожиданности и восторга. Эльза торжествовала: “Ну, что я говорила?” Торжествовала напрасно. Маяковский спросил: “Можно посвятить вам?” – и старательно вывел под заглавием: “Лиле Юрьевне Брик”. И помчался в поселок Куоккала, чтобы сказать другу и покровителю Корнею Чуковскому: он встретил свою единственную.

В 1915 году Маяковского призвали на военную службу, и влюбленный в его стихи Горький устроил поэта чертежником в петроградскую автороту, где служил Ося. Без хлопот они получали увольнительные, и в квартирке Бриков круглые сутки ждал гостей накрытый стол. Самовар приносили и уносили, на стене белел огромный лист бумаги, где Велимир Хлебников, Давид Бурлюк, Борис Пастернак, Николай Асеев писали в стихах и в прозе о Лиле, непременно о Лиле. Она в это время занималась танцами и бывала очень хороша в балетной пачке. Как и в домашнем платье. “Кому пирожок?” – спрашивала Лиля и бросала его через стол “прямо в руки”. Все поклонники были ее друзьями, а все друзья, конечно, поклонниками, не посягая при этом на ее любовь в общепринятом смысле слова.

Сюда приехала встречать Новый год смирившаяся с неизбежным Эльза. С потолка свисала “футуристическая” елка вместо люстры, горели свечи, гости пили разбавленный вишневым сиропом спирт. Эльзе сделал серьезное предложение поэт Василий Каменский, признался в любви Виктор Шкловский, но двойной успех не притушил сердечную боль: поэму “Флейта-позвоночник” Маяковский назвал “Стихи ей” (Лиле!). Надежда затеплилась, когда она поняла: прежние любовные линии возлюбленного и сестры – у каждого свои – не оборвались. Эльза знала о новых предложениях, сделанных Лиле (Григорий Распутин в дачном поезде позвал: “Приходи, чайку попьем”; великий князь Дмитрий Павлович назначал свидание), о посвященных ей стихах Липскерова, об огромном портрете Лили кисти Бориса Григорьева. Любое известие о размолвках с Маяковским, о том, что его держат на расстоянии, возвращало Эльзу к мысли о возможном реванше.

Запутанный узел

lilja brik

Осип смотрел на странный роман с позиции не ревнивого мужа, а доброго друга: он, похоже, влюбился в Маяковского куда более пылко, чем Лиля. Спустя десятилетия Василий Катанян-младший сделает, возможно, самый точный расклад: Лиля любила только Осипа, который ее не любил; Маяковский – только Лилю, которая, увы, не любила его; и все трое не могли жить друг без друга. Лиля не допускала Маяковского до себя, но разрушала мосты, связывавшие с ним Эльзу, и искала модель: чтобы и Володю не потерять, и Осю не потерять, и оставаться при этом свободной от цепей супружеских, дружеских, моральных. Маяковский ощущал ее власть над собой, ненавидел зависимость и был ею счастлив: “На цепь нацарапаю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги”. Елену Юльевну Каган приводила в ярость борьба дочерей за “недостойного человека”, который писал, что спасет его “лишь милый и родной Элик”, но, стоило Лиле одарить его ласковым взглядом, забывал Элика начисто. Хотя однажды в отчаянии бросил Эльзе: “Идите вы обе к черту – ты и твоя сестра!”

Когда в доме Бриков освободилась шестикомнатная квартира, не стесненная в средствах троица переехала в нее. Политические события они воспринимали прежде всего как свободу для творчества: весной 1917-го здесь родились прославленный ОПОЯЗ (Общество изучения поэтических языков), Левый блок Союза деятелей искусства; в доме появились молодой литературовед Юрий Тынянов, режиссер Всеволод Мейерхольд, захаживал “на огонек” Горький. То, что Маяковский с первого дня революции поддержал большевиков, неправда: он не согласился с культурной программой Луначарского и уехал в Москву, чтобы “напрямую говорить с народом” на своих поэтических вечерах. В 1918-м участвовал в “новогодней елке футуристов” в Политехническом музее; в Кафе поэтов публика одарила его вторым местом (“королем поэтов” выбрали Игоря Северянина). Маяковский осознал тогда, что взаимность любви с Лилей существует лишь в его воспаленном мозгу. А ему нужна была уверенность в том, что он любим. И он получил все после встречи с подругой юности Евгенией Ланг. ВСЕ! Но… “Больше всего на свете хочется к тебе” (из письма Лиле).

Когда “эталон интеллигентности в русской литературе ХХ века” Корней Чуковский из мести насплетничал Горькому, будто Маяковский заразил сифилисом чистую девушку (имелась в виду Софья Шемардина, Сонка, у которой сперва был нешуточный роман с автором “Крокодила” и которая потом очертя голову “втюрилась в футуриста”), друзья стали врагами. Но главное в этой истории – открытая позиция Лили. По нравам не только тогдашнего времени столь энергично выяснять щекотливейшие детали могла позволить себе лишь жена. И – взаимно – на вопрос к ней “Вам-то какое дело до этого?” Маяковский вспылил: “Лиля Юрьевна моя жена”. Но это потом. А пока… О, она знала, как вести себя с влюбленным, который вдруг стал отбиваться от рук! После месяца молчания написала: “Будет желание, приезжай погостить” (так пишут только чужому); “Жить будешь у нас” (значит, НАШ с Осей дом – не ТВОЙ дом). Хватаясь за соломинку, уже приобщившийся к синематографу Маяковский нашел точный ход: “Хотел бы сняться с тобой в кино. Сделал бы для тебя сценарий”. Вот на это она откликнулась оперативно: “Ужасно хочу сняться с тобой в одной картине”. Скоро газеты сообщили о ленте “Закованная фильмой”, где Маяковский играл роль художника, а Лиля – балерины. Вот тогда Евгения Ланг поставила В.В. условие: “Или я, или она”. Ответ прозвучал так: “Я не могу с НИМИ расстаться”. Именно “с ними” – Маяковский не лукавил: его привязанность к Брику, духовная общность, доверие и благодарность были не менее сильным магнитом, чем влюбленность в “женщину его жизни”. Женя поняла – и отрезала.

В 1967 году Лиля говорила в интервью: “Я влюбилась в Володю, едва он начал читать “Облако в штанах”. Полюбила сразу и навсегда. И он меня тоже, но у него любовь и вообще что бы он ни делал было мощным, огромным, шумным. Иначе он не умел. Поэтому со стороны кажется, что он любил меня больше, чем я его. Но как это измерить – больше, меньше? На каких весах? Он был для меня, как бы это объяснить, свет в окне”.

Не только противники большевиков, но и сами большевики – по крайней мере, многие из них – не были уверены в том, что новый режим удержит власть. И лишь приверженцы “левого” искусства чувствовали себя в родной стихии, восприняв октябрьский переворот как уникальный шанс для самореализации. “Мистерия-буфф” стала первой пьесой советского автора, поставленной в советском театре. Правда, в Александринке охотников играть в богохульной пьесе не сыскалось. Набрали актеров, готовых продаться хоть черту, хоть дьяволу, лишь бы заработать, не понимавших смысла и смущенных непривычностью формы. Лиля взяла на себя обязанности помощника режиссера (им был великий Мейерхольд), Человека сыграл сам Маяковский, и 7 ноября 1918 года стало днем ошеломительной премьеры. Блок аплодировал вместе со всеми. Лиля сияла. В интенсивной культурной жизни Петрограда она отныне была не жена Брика и не “друг” Маяковского, а “активный участник фронта искусств”. Когда из-за бегства ленинского правительства в Москву питерская культура захирела, троица покинула северную столицу. В Москве ждали “Двенадцать квадратных аршин жилья. Четверо в помещении – Лиля, Ося, я и собака Щеник” и нужда. Лиля собственноручно переписала “Флейту-позвоночник”, автор поэмы сделал обложку, снабдив уникальный манускрипт посвящением (“Лиле Брик”) и своими рисунками. Букинист знал толк в раритетах – целых два дня Брикам и Маяковскому было что есть. На кратковременное увлечение Пастернака (к таким вспышкам Лиле было не привыкать) она также ответила просьбой переписать от руки поэму “Сестра моя – жизнь” и сделать дарственную надпись.

Повседневное общение в тесноте убивало чувства. Когда поэт получил квартирку в Лубянском проезде (ту, что сохранится за ним до самого конца), им уже было где отдохнуть друг от друга. Лиля любила маленькие приключения, которые, ничего не меняя по сути, вносили разнообразие в жизнь и позволяли чувствовать себя желанной и обожаемой. Одним из появившихся на ее горизонте “новеньких” был искусствовед Николай Пунин, второй муж Анны Ахматовой, которая, мягко говоря, не слишком жаловала Лилю. Оскорбленная поэтесса записала в дневник: “Лицо несвежее, волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза”. Но из мужчин мало кто оставался равнодушным к магии Лилиного шарма – Вениамин Каверин в тот же вечер охарактеризовал ее совсем иначе: “Прелестная, необыкновенно красивая, милая женщина”. Когда Лиля и Маяковский наведались в Петроград, вокруг них засуетился Чуковский, искупая вину; в Доме искусств Лилю усадили на “королевское” место в первом ряду; ее окружали Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Евгений Замятин, Георгий Иванов. Молодежь потребовала “Облако в штанах”, Маяковский возвестил: “Посвящается Лиле Брик” – и отвесил ей поклон.

Между тем Эльза Каган вышла замуж за Андре Триоле (под именем Эльзы Триоле она и осталась в жизни и во французской литературе). Осип стал юрисконсультом в ведомстве железного Феликса. Уже покинув пост, он любил рассказывать о кровавых пыточных ужасах, коим был свидетель. А тогда Лиля повергала гостей в дрожь фразой: “За ужин сядем, как только Ося придет из чека”. Революция была частью обожаемого ею модерна, а кроме того, женщина до мозга костей, она инстинктивно тяготела к победителям – к тем, кто боролся за власть и сумел ее захватить. Лиля и Маяковский вместе создавали плакаты РОСТА – он делал контуры, она раскрашивала. Менталитет кругов, к которым она принадлежала, был иным, чем тот, что сложился после Большого Террора. В 70-е, прочитав самиздатовский рассказ Солженицына “Правая кисть” (о перетрудившемся на своей работе особисте-палаче), она воскликнула: “Боже мой! Для нас тогда чекисты были святые люди”. Она не стала вдаваться в подробности и рассказывать о том, как ее восторги совпали с нашествием “солдат Дзержинского” в дом Маяковского-Бриков. От крупной чекистской шишки поэт тогда получил необычный подарок – револьвер с документом “на право ношения”. С удостоверением сотрудника органов Лиля добиралась в Лондон к матери и в Париж к сестре – не было проблем ни с визами, ни с валютой. А Лилин “салон” был интересен чекистам как объект патронирования интеллигенции с лубянских позиций.

Статьи по теме

Be the first to comment

Leave a Reply

Your email address will not be published.


*


This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.