ЛИЛЯ БРИК «Порочность была ей к лицу»

lilja brik 1931
Лиля Брик 1931 год

В нее влюблялись, ее боготворили. И ненавидели, и обвиняли в гибели Маяковского… С любезного разрешения издательства «Русич» мы публикуем истории из жизни этой удивительной женщины, описанные в книге Аркадия
Ваксберга «Лиля Брик».

Одна из самых магических женщин уходящего века родилась 11 ноября 1891 года в интеллигентной московской семье, где музицировали, обсуждали книги, читали друзьям сочинения Лилички. Респектабельный быт взорвала волна социальных потрясений… На митинге 13-летняя Лиля Каган встретила убежденного марксиста Осипа Брика. Спустя 8 лет он даст ей не просто другую фамилию, но — Имя. Ося был не первым, и нимфетка, стремительно превращающаяся в женщину, уже ощутила власть над сердцами. Богачи готовы были выложить миллион за «час наедине»; блистательный офицер стрелялся, получив отказ в поцелуе. Сам Федор Шаляпин позвал Лилю на спектакль (люди театра знали, что следовало обычно за приглашением в ложу. Правда, обошлось). Волосы с медным отливом, глаза — «божественные», «колдовские», «магнитные», улыбка, сулившая несбыточные надежды…

Зарубки на сердце

С домашним учителем фортепиано девочка согрешила в перерыве между гаммами, и от прочих увлечений роман отличался одним: его результатом стали беременность, аборт, бесплодие (да Лиля и не стремилась к материнству — ни тогда, ни потом). Чтобы увести дочь с греховной тропы, родители отослали ее в иные края. Но другая география не означала другой биографии. Перед смертью в интимном дневнике Лиля засекретила записи самого, казалось бы, невинного периода человеческой жизни (слишком бурная юность не сочеталась с обликом, который ей хотелось бы сохранить в памяти будущих поколений). Свадьба с дипломированным юристом Осипом Бриком восстановила репутацию девушки. Родителям же пришла пора тревожиться за младшую дочь.

Однажды на вечере молодых художников, поэтов, музыкантов Эльза увидела, как «кто-то необычайно большой, в бархатной блузе, размашисто ходил взад и вперед, что-то бормотал про себя, а потом загремел огромным голосом». На нее произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза… Надо ли говорить о том, что этой грозой был Владимир Маяковский? «Я слушала, теребя бусы на шее. Нитка разорвалась, я под стол, Маяковский за мной. На всю жизнь запомнились полутьма, портняжий сор, бусины и рука, легшая на мою руку». Поэт в то время переживал роман за романом, но все они — вместе и порознь — не помешали отношениям с Эльзой. По традиции визитера к «девице на выданье» именовали женихом, но Маяковский никогда не следовал традициям. Как и сестры Каган. Что, впрочем, не помешало Лиле упрекнуть сестру: «Из-за твоего Маяковского мама плачет». И погрозить пальчиком, когда та призналась: «Два года я живу только нашими встречами. Только он дал мне познать всю полноту любви».

Лиля для Маяковского была пока лишь «гувернершей», мешающей роману с Эльзой.

«Радостнейшая дата» его жизни наступила, когда он впервые пришел к Брикам. Графоман, коих расплодилось великое множество (так они воспринимали поэта), читал «Облако в штанах»: «жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику»… Осип был потрясен, Лиля онемела от неожиданности и восторга. Эльза торжествовала: «Ну, что я говорила?» Торжествовала напрасно. Маяковский спросил: «Можно посвятить вам?» — и старательно вывел под заглавием: «Лиле Юрьевне Брик». И помчался в поселок Куоккала, чтобы сказать другу и покровителю Корнею Чуковскому: он встретил свою единственную.

В 1915 году Маяковского призвали на военную службу, и влюбленный в его стихи Горький устроил поэта чертежником в петроградскую автороту, где служил Ося. Без хлопот они получали увольнительные, и в квартирке Бриков круглые сутки ждал гостей накрытый стол. Самовар приносили и уносили, на стене белел огромный лист бумаги, где Велимир Хлебников, Давид Бурлюк, Борис Пастернак, Николай Асеев писали в стихах и в прозе о Лиле, непременно о Лиле. Она в это время занималась танцами и бывала очень хороша в балетной пачке. Как и в домашнем платье. «Кому пирожок?» — спрашивала Лиля и бросала его через стол «прямо в руки». Все поклонники были ее друзьями, а все друзья, конечно, поклонниками, не посягая при этом на ее любовь в общепринятом смысле слова.

Сюда приехала встречать Новый год смирившаяся с неизбежным Эльза. С потолка свисала «футуристическая» елка вместо люстры, горели свечи, гости пили разбавленный вишневым сиропом спирт. Эльзе сделал серьезное предложение поэт Василий Каменский, признался в любви Виктор Шкловский, но двойной успех не притушил сердечную боль: поэму «Флейта-позвоночник» Маяковский назвал «Стихи ей» (Лиле!). Надежда затеплилась, когда она поняла: прежние любовные линии возлюбленного и сестры — у каждого свои — не оборвались. Эльза знала о новых предложениях, сделанных Лиле (Григорий Распутин в дачном поезде позвал: «Приходи, чайку попьем»; великий князь Дмитрий Павлович назначал свидание), о посвященных ей стихах Липскерова, об огромном портрете Лили кисти Бориса Григорьева. Любое известие о размолвках с Маяковским, о том, что его держат на расстоянии, возвращало Эльзу к мысли о возможном реванше.

Запутанный узел

lilja brik

Осип смотрел на странный роман с позиции не ревнивого мужа, а доброго друга: он, похоже, влюбился в Маяковского куда более пылко, чем Лиля. Спустя десятилетия Василий Катанян-младший сделает, возможно, самый точный расклад: Лиля любила только Осипа, который ее не любил; Маяковский — только Лилю, которая, увы, не любила его; и все трое не могли жить друг без друга. Лиля не допускала Маяковского до себя, но разрушала мосты, связывавшие с ним Эльзу, и искала модель: чтобы и Володю не потерять, и Осю не потерять, и оставаться при этом свободной от цепей супружеских, дружеских, моральных. Маяковский ощущал ее власть над собой, ненавидел зависимость и был ею счастлив: «На цепь нацарапаю имя Лилино и цепь исцелую во мраке каторги». Елену Юльевну Каган приводила в ярость борьба дочерей за «недостойного человека», который писал, что спасет его «лишь милый и родной Элик», но, стоило Лиле одарить его ласковым взглядом, забывал Элика начисто. Хотя однажды в отчаянии бросил Эльзе: «Идите вы обе к черту — ты и твоя сестра!»

Когда в доме Бриков освободилась шестикомнатная квартира, не стесненная в средствах троица переехала в нее. Политические события они воспринимали прежде всего как свободу для творчества: весной 1917-го здесь родились прославленный ОПОЯЗ (Общество изучения поэтических языков), Левый блок Союза деятелей искусства; в доме появились молодой литературовед Юрий Тынянов, режиссер Всеволод Мейерхольд, захаживал «на огонек» Горький. То, что Маяковский с первого дня революции поддержал большевиков, неправда: он не согласился с культурной программой Луначарского и уехал в Москву, чтобы «напрямую говорить с народом» на своих поэтических вечерах. В 1918-м участвовал в «новогодней елке футуристов» в Политехническом музее; в Кафе поэтов публика одарила его вторым местом («королем поэтов» выбрали Игоря Северянина). Маяковский осознал тогда, что взаимность любви с Лилей существует лишь в его воспаленном мозгу. А ему нужна была уверенность в том, что он любим. И он получил все после встречи с подругой юности Евгенией Ланг. ВСЕ! Но… «Больше всего на свете хочется к тебе» (из письма Лиле).

Когда «эталон интеллигентности в русской литературе ХХ века» Корней Чуковский из мести насплетничал Горькому, будто Маяковский заразил сифилисом чистую девушку (имелась в виду Софья Шемардина, Сонка, у которой сперва был нешуточный роман с автором «Крокодила» и которая потом очертя голову «втюрилась в футуриста»), друзья стали врагами. Но главное в этой истории — открытая позиция Лили. По нравам не только тогдашнего времени столь энергично выяснять щекотливейшие детали могла позволить себе лишь жена. И — взаимно — на вопрос к ней «Вам-то какое дело до этого?» Маяковский вспылил: «Лиля Юрьевна моя жена». Но это потом. А пока… О, она знала, как вести себя с влюбленным, который вдруг стал отбиваться от рук! После месяца молчания написала: «Будет желание, приезжай погостить» (так пишут только чужому); «Жить будешь у нас» (значит, НАШ с Осей дом — не ТВОЙ дом). Хватаясь за соломинку, уже приобщившийся к синематографу Маяковский нашел точный ход: «Хотел бы сняться с тобой в кино. Сделал бы для тебя сценарий». Вот на это она откликнулась оперативно: «Ужасно хочу сняться с тобой в одной картине». Скоро газеты сообщили о ленте «Закованная фильмой», где Маяковский играл роль художника, а Лиля — балерины. Вот тогда Евгения Ланг поставила В.В. условие: «Или я, или она». Ответ прозвучал так: «Я не могу с НИМИ расстаться». Именно «с ними» — Маяковский не лукавил: его привязанность к Брику, духовная общность, доверие и благодарность были не менее сильным магнитом, чем влюбленность в «женщину его жизни». Женя поняла — и отрезала.

В 1967 году Лиля говорила в интервью: «Я влюбилась в Володю, едва он начал читать «Облако в штанах». Полюбила сразу и навсегда. И он меня тоже, но у него любовь и вообще что бы он ни делал было мощным, огромным, шумным. Иначе он не умел. Поэтому со стороны кажется, что он любил меня больше, чем я его. Но как это измерить — больше, меньше? На каких весах? Он был для меня, как бы это объяснить, свет в окне».

Не только противники большевиков, но и сами большевики — по крайней мере, многие из них — не были уверены в том, что новый режим удержит власть. И лишь приверженцы «левого» искусства чувствовали себя в родной стихии, восприняв октябрьский переворот как уникальный шанс для самореализации. «Мистерия-буфф» стала первой пьесой советского автора, поставленной в советском театре. Правда, в Александринке охотников играть в богохульной пьесе не сыскалось. Набрали актеров, готовых продаться хоть черту, хоть дьяволу, лишь бы заработать, не понимавших смысла и смущенных непривычностью формы. Лиля взяла на себя обязанности помощника режиссера (им был великий Мейерхольд), Человека сыграл сам Маяковский, и 7 ноября 1918 года стало днем ошеломительной премьеры. Блок аплодировал вместе со всеми. Лиля сияла. В интенсивной культурной жизни Петрограда она отныне была не жена Брика и не «друг» Маяковского, а «активный участник фронта искусств». Когда из-за бегства ленинского правительства в Москву питерская культура захирела, троица покинула северную столицу. В Москве ждали «Двенадцать квадратных аршин жилья. Четверо в помещении — Лиля, Ося, я и собака Щеник» и нужда. Лиля собственноручно переписала «Флейту-позвоночник», автор поэмы сделал обложку, снабдив уникальный манускрипт посвящением («Лиле Брик») и своими рисунками. Букинист знал толк в раритетах — целых два дня Брикам и Маяковскому было что есть. На кратковременное увлечение Пастернака (к таким вспышкам Лиле было не привыкать) она также ответила просьбой переписать от руки поэму «Сестра моя — жизнь» и сделать дарственную надпись.

Повседневное общение в тесноте убивало чувства. Когда поэт получил квартирку в Лубянском проезде (ту, что сохранится за ним до самого конца), им уже было где отдохнуть друг от друга. Лиля любила маленькие приключения, которые, ничего не меняя по сути, вносили разнообразие в жизнь и позволяли чувствовать себя желанной и обожаемой. Одним из появившихся на ее горизонте «новеньких» был искусствовед Николай Пунин, второй муж Анны Ахматовой, которая, мягко говоря, не слишком жаловала Лилю. Оскорбленная поэтесса записала в дневник: «Лицо несвежее, волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза». Но из мужчин мало кто оставался равнодушным к магии Лилиного шарма — Вениамин Каверин в тот же вечер охарактеризовал ее совсем иначе: «Прелестная, необыкновенно красивая, милая женщина». Когда Лиля и Маяковский наведались в Петроград, вокруг них засуетился Чуковский, искупая вину; в Доме искусств Лилю усадили на «королевское» место в первом ряду; ее окружали Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Евгений Замятин, Георгий Иванов. Молодежь потребовала «Облако в штанах», Маяковский возвестил: «Посвящается Лиле Брик» — и отвесил ей поклон.

Между тем Эльза Каган вышла замуж за Андре Триоле (под именем Эльзы Триоле она и осталась в жизни и во французской литературе). Осип стал юрисконсультом в ведомстве железного Феликса. Уже покинув пост, он любил рассказывать о кровавых пыточных ужасах, коим был свидетель. А тогда Лиля повергала гостей в дрожь фразой: «За ужин сядем, как только Ося придет из чека». Революция была частью обожаемого ею модерна, а кроме того, женщина до мозга костей, она инстинктивно тяготела к победителям — к тем, кто боролся за власть и сумел ее захватить. Лиля и Маяковский вместе создавали плакаты РОСТА — он делал контуры, она раскрашивала. Менталитет кругов, к которым она принадлежала, был иным, чем тот, что сложился после Большого Террора. В 70-е, прочитав самиздатовский рассказ Солженицына «Правая кисть» (о перетрудившемся на своей работе особисте-палаче), она воскликнула: «Боже мой! Для нас тогда чекисты были святые люди». Она не стала вдаваться в подробности и рассказывать о том, как ее восторги совпали с нашествием «солдат Дзержинского» в дом Маяковского-Бриков. От крупной чекистской шишки поэт тогда получил необычный подарок — револьвер с документом «на право ношения». С удостоверением сотрудника органов Лиля добиралась в Лондон к матери и в Париж к сестре — не было проблем ни с визами, ни с валютой. А Лилин «салон» был интересен чекистам как объект патронирования интеллигенции с лубянских позиций.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*