Русский промышленник ПРОХОРОВ ИВАН НИКОЛАЕВИЧ

prochorov promyshlennik

Родился в 1890 году в Москве. Русский промышленник. Последний владелец Прохоровской Трехгорной мануфактуры. Умер в 1927 году в Москве. ПРОХОРОВА ВЕРА ИВАНОВНА. Преподаватель английского факультета лингвистического университета имени Мориса Тереза. Живет в Москве.vera prochorovaИ сегодня мы в гостях у Веры Ивановны Прохоровой, дочери знаменитого русского промышленника, Ивана Николаевича Прохорова.

Вера Ивановна, в каком году основана Трехгорка? Знаете ли вы историю ее появления?

Вера Прохорова — В 1999-м году было 200-х-летие Трехгорной мануфактуры. Всех Прохоровых пригласили на торжественное собрание, посвященное этому событию. Историю моей семьи я могу рассказать, конечно, довольно в общих чертах. Мои предки вышли из народа, из крестьян, из крепостных крестьян. Мой дед Гучков, сначала выкупился сам, затем, выкупил свою семью, а потом всю деревню…

К.С. — — Как всю деревню?

В.П. — Да. Он выкупил всю деревню, чтобы помочь людям. Мой другой прадед, Боткин, умирая, завещал своему сыну — заботиться о людях, А братьям главное, дать образование, чтобы они потом всем приносили пользу.

К.С. — Боткины, это известная семья медиков. Боткин, лейб-медик последнего царя Николая 2-го, расстрелянный в Екатеринбурге вместе с семьей Романовых

В.П. — Да. Да, последний лейб-медик тоже мой родственник. Его отец — брат моего прадеда, родной брат, Сергей Петрович.

К.С. — Но это, так сказать, боковые ветви. А Прохоровы основатели и владельцы Трехгорной мануфактуры.

В.П. — Да. Мы пятое поколение. Мой прапрадед вначале основал пивное производство, и оно очень хорошо пошло. У нас, как мы знаем, на Руси, любят повеселиться, выпить. И это сыграло свою роль, в том, что дело хорошо пошло. Но его жена, очень верующая, он сам тоже был верующий, сказала ему: не могу за тебя молиться, ведь ты же народ спаиваешь. И вы знаете, он ее послушал и закрыл пивное дело, и организовал Трехгорку. Было это 200 лет тому назад. И дело его стало процветать. У него был девиз: «Живи не только для себя, живи для людей, живи для Бога” , Одного из моих предков, прозвали «капиталист — идеалист” . Потому что он создал школы, больницы, театр, и на это он истратил все свои средства. При моем деде уже был полный расцвет, и мануфактура получила уже несколько международных призов на выставках. Французский Гран-при, большой приз за качество товаров. И орден Почетного Легиона, мой дедушка Прохоров получил за заботу о рабочих. Приезжала французская делегация, они были поражены теми условиями, в которых жили рабочие. Были приют, больница, санаторий, школы, театр рабочий, оркестр… Мой дед был очень богатым человеком, миллионером, он считался одним из самых богатых людей нашей страны. И деньги у него были в заграничных банках. Но когда началась война, он сказал: “ Отечество в опасности” и забрал все деньги из Швейцарского, Французского, Английского банков на родину, но что с ними произошло, можно догадаться…

К.С. — Вашего отца в семнадцатом году не расстреляли и даже не посадили. Удивительно.

В.П. — Нет, но пытались. Представьте себе, его спасли рабочие.

К.С. — Рабочие спасли капиталиста?

В.П. — Спасли капиталиста… Рабочие оставили моего отца после революции директором Трехгорки. Но уже в 18-м году его обвинили в том, что он расхищает государственное имущество. А дело было в том, что он товарами Прохоровской мануфактуры, которые были уже национализированы, расплатился с рабочими, потому что не было денег на зарплату. И он выдал им товаром, он роздал им все, что было. Его арестовали и приговорили к расстрелу.К.С. — За что?

В.П. — За расхищение государственной собственности, причем, вы же понимаете, это была его собственность. Но, надо сказать, рабочие тогда имели большую власть, они дошли до Лубянки, и отца моего освободили. И больше уже не арестовывали. Отец умер в 1927-м году. Рабочие на руках донесли гроб до Ваганьковского кладбища. И надо сказать, что три года после смерти отца мы жили на средства рабочих: мама, брат, я и бабушка. Они приходили по ночам, приносили муку, сахар, замечательные конфеты, которые называются постный сахар и для меня они идеал кондитерских изделий, понимаете. Материю какую-то приносили. И прекратилось это только в 1930-м году, когда мама поступила на работу в Интурист. Правда, были еще обстоятельства, почему мама стала очень бояться за рабочих: уже началась какая-то слежка, и она просила их этого больше не делать, чтобы им не навредить. Вот каким образом это происходило. Я хочу рассказать один эпизод, связанный с тем, как к нам относились рабочие. Папа умер в ноябре, а 6-го января, как известно, Сочельник, Рождество. Мама с бабушкой решили взять детей и пойти на кладбище. Елку тогда достать было невозможно, но взяли свечки, чтобы зажечь у папы на могиле. Пришли на Ваганьковское кладбище. И к нашему удивлению, увидели, что на могиле была уже елочка, это рабочие принесли. Мы зажгли свечки, помолились у папы на могиле и вернулись домой. Только собрались поужинать, стук в дверь. Как мне показалось, была толпа. Но их было человек 10, может быть, рабочих: мужчины и женщины. С подарками трогательными: куколка, сшитая, как я помню, Дунька, в красном сарафане. Казак для братишки тоже куколка. И вот этот, вышеупомянутый, постный сахар, пироги. Конечно, выпить принесли… Они устроили нам такой замечательный праздник. И пели, и плясали.

К.С. — Вера Ивановна, это какие-то ненормальные рабочие. А как же те рабочие, которые буржуев в реку и т.д.? А эти избрали владельца, капиталиста, эксплуататора директором его же собственной мануфактуры? Как-то не похоже на правду.

В.П. — Да. Я всегда говорю, что нет классовой ненависти. Есть хорошие и плохие люди. Представьте себе, что, когда произошла революция, в 1917-м году и на собрании рабочих, как мне рассказывали и как подтверждается документами, рабочие оставили отца директором мануфактуры. Они говорили, что они ему абсолютно верят и никого кроме него не хотят.

К.С. — Вместо того, чтобы сжечь фабрику. Разграбить его дом, всех перебить…

В.П. — Нет, представьте себе. Это была полная поддержка. Мало того, что они спасли жизнь отцу физически, когда его хотели расстрелять, потом они его похоронили так, как каждый бы мог желать себе быть похороненным. На ленте они написали черной тушью: “ с тобою хороним частицу свою, слезою омоем дорогу твою” . Я думаю, что это мое самое большое наследство, которое я получила, понимаете. Мало кто из великих деятелей, политических, может сказать, что его последняя дорога омыта искренними слезами. Он был частицей своего народа. Мне бы хотелось, чтобы каждый, у кого есть хоть маленькая власть, чувствовал себя частью нашего огромного талантливого и, в общем, несчастного народа.

К.С. — Вера Ивановна, ваш род на протяжении всей истории, связан со знаменитейшими фамилиями России: Гучковы, Боткины, Алексеевы (Станиславский).

В.П. — Да, это так. Мой дед Гучков был Городским Головой, как мы шутим, дедушка Лужков… Московским Городским Головой он избирался дважды. Он очень предан был своему делу, он никогда не брал своего жалования, а оставлял его на то, чтобы просителям раздали. Его мать была француженка, вот видите, как странно иногда судьба складывается… Француженка, которая связала свою жизнь, с потомком крепостного крестьянина. Их дети были очень одаренные. Александр Иванович Гучков, политический деятель, лидер партии Октябристов, который потом был министром военного правительства. Надо сказать, я рада, что о моем дедушке сейчас стали известны новые факты: хорошие отзывы, благодарности за его заботу о городе, заботу о людях. Моя племянница, по линии матери, сейчас занята Гучковскими и Боткинскими архивами. Много интересных фактов открывается сейчас, например, что для дедушки, благотворительность была частью жизни. Так же, как и для Прохоровых, и для Боткиных, с которыми он породнился, (мой дедушка женился на племяннице знаменитого врача). И были такие случаи, взаимопомощи, о которой сейчас даже странно слышать. Я знаю, что когда, кто-то из мелких фабрикантов был на грани разорения, мой дедушка дал очень большую сумму, чтобы поддержать это производство, которое потом могло, может быть, стать конкурирующим.

К.С. — Вера Ивановна, отец умер в 1927-м году. Вам было девять лет. Вы помните эти годы в семье?

В.П. — Я помню себя с двух лет очень хорошо. Ну, а потом мы были изгнаны и Трехгорки. Как происходило это изгнание, я не знаю, но знаю, что все-таки какие-то вещи, кресла, стулья, рабочие помогли вывезти и мы переехали в Царицыно.

К.С. — А где вы родились?

В.П. — Я родилась в 1918-м году на Трех горах, в доме, еще построенном моим прадедом, дедом. Там были, выражаясь современным языком, офис и, вместе с тем, жилая часть. Сейчас там фирма какая-то медицинская, я туда была приглашена оценить замечательный ремонт, который они сделали. Я сказала, что дедушка был бы доволен. Они были тоже очень довольны, что я как бы от имени дедушки одобрила их ремонт. Показали часы из кабинета дедушки. Как же приятно было их увидать.

К.С. — Вера Ивановна, а часы вам не вернули?

В.П. — Нет. Они мне дали изразец из печки, один изразец.

К.С. — Ну, давайте вернемся назад. Значит, вы жили на Трех горах и оттуда вас попросили…

В.П. — Оттуда выселили. Но, конечно, подробности я не могу сообщить, потому что была еще в таком невинном возрасте до года, но может, год мне исполнился, когда мы переехали мы в Царицыно. По рассказам бабушки, мамы, опять же помогли рабочие: перевезли какую-то мебель, кресла, стулья, ковры некоторые. Так что в Царицыно была удивительно приятная обстановка, какого-то маленького домашнего уголка прежней жизни. Ну, конечно, ни о какой роскоши речи не было, Но понимаете, старинная лампа, подсвечники, свечи, тогда электричества там не было, все это создавало ощущение прошлых лет и какой-то теплой и романтической обстановки. У нас было три комнаты, четвертая была вроде такой столовой. В детской была замечательная голландка, которой топили утром и вечером, и мы с братишкой, хотя нас укладывали уже спать, вылезали из-под одеяла и смотрели, как догорают угли. Нам представлялись, какие-то фантастические образы, и я братишке рассказывала сказки. Это была счастливейшая пора. Незабвенная пора, золотое детство, которое длилось у меня до девяти лет, до смерти моего отца.

К.С. — Батюшка ваш продолжал оставаться директором Трехгорки?

В.П. — Нет, нет, нет… После ареста моего отца, когда его рабочие отстояли, он вынужден был уйти с этого поста. Но поскольку он прекрасно разбирался в производстве, в хлопке его сделали, что-то вроде консультанта. На это мы жили. И я хорошо помню, как из Царицыно папа уезжал в город, ведь Царицыно-дачная — это было место очень далекое от Москвы. Далекое, конечно, по тем временам. И вот я помню, гудит поезд, значит, папа поехал, и, когда вернется обязательно нам что-нибудь привезет. Какую-нибудь маленькую игрушку, я помню, были такие вроде чертиков на веревочке, их дергаешь, он подпрыгивает. Мы ждали папу. Мама говорила: ⌠Надо ложиться спать. Папа поздно вернется■. Уже темно, поезд гудит за прудом, папа возвращается. Царицыно, удивительно светлый период моей жизни, который оградил меня на все будущие какие-то переживания, неприятности, и даже тяжелые обстоятельства, с которыми мне пришлось встретиться в жизни. Я хочу сказать, что сейчас вы, молодые люди, вы не представляете себе, что такое было Царицыно. Оно утопало весной в вишневых садах, как молоком облитые стоят сады вишневые. Там был и есть, Слава Богу, замечательный парк. Поэтому для меня не было плохого времени года. Вы понимаете, даже вот это унылая пора, она была очей очарованье, этот парк весь золотой, красный, багровый, какой-то серебристо-золотистый… Мы собирали букеты кленовых листьев и потом на столе в папиной и маминой спальне раскладывали их, гладили, покрывали стеклом и всю зиму у нас был как пестрый ковер на столе. Мы жили на пригорке, Царицыно, место гористое. На пригорке над прудом и наша терраса выходила в сиреневый сад. А зимой, какая была красота. Мы с братом смотрели, уже выпал снег и вот тогда готовились санки и ледник. Сейчас уже не знают, что такое ледник. Ледник, это решето, старое решето, его смазывали навозом, и потом обливали водой, и он становился гладким, ледяным. И вот когда мы на этом леднике спускались с горы, у нас было двойное чувство: невероятной скорости и ощущение, что мы на карусели. Это ощущение неповторимо и, вы знаете, никакие потом санки или какие-то карусели не давали такого ощущения счастья, вот такой победы над всем этим…

К.С. — Вера Ивановна, Семья Прохоровых — большая семья, как сложилась судьба после революции у ваших родственников?

В.П. — Знаете, из тех, с кем я общалась, моя тетя Таня, она по ссылкам пошла… Старшая сестра папы, тетя Тамара, она была замужем за богатым человеком, заводчиком, у него был конный завод. Он, конечно, во время революции это все потеряла, но надо сказать, тетя Тамара была очень мужественным человеком, она осталась с тремя детьми, но сумела как-то организовать быт, когда уже вернулась в Москву. Правда, умерла она очень рано. Оба мои дяди были в эмиграции, они были на фронте, раненые и остались во Франции, дядя Гриша и дядя Саша. Дочь одного из них, моя ровесница живет в Париже.

К.С. — В 1927-м году умирает ваш батюшка, а отчего он умер?

В.П. — У него была операция, язва желудка. Очевидно, сердце не выдержало, хотя операция прошла удачно, была в Боткинской больнице, делал очень хороший тогда хирург, Очкин. Я помню этот день думали, что папа выживет, но, очевидно, сепсис начался, сердце не выдержало, через несколько дней он умер…

К.С. — — Сколько лет было папе?

В.П. — 37-м лет папе было. И вот этим, собственно, мое счастливое детство кончается. Мы из Царицыно переехали ближе к Москве, в Черкизово. В 1927-м году уже после смерти папы. Был отдельный домик, ничего общего не имело с дачей в Царицыно. И вот туда приходили рабочие, в течение трех лет. Они, действительно, содержали нас и деньгами, и продуктами, даже помню как-то зимой, была очень холодная зима и трудно было достать дрова. Они откуда-то, какие-то деревяшки, щепки из какого-то, очевидно, разрушенного дома привезли. Я помню, целую огромную телегу тогда привезли. Вот такие мне запомнились картины. Но уже черкизовский период был очень трудным без папы. И в общем, кончилось детство, для меня… Там поступила в школу. И уже, наверное, это третий, четвертый класс, что как-то атмосфера уже другая стала в школе. Я уже услышала, что есть буржуи, что буржуи, это плохие. И уже что-то нарушило душевный покой.

К.С. — То есть, поменялся климат…

В.П. — Климат, да. И потом, как и я уже от мамы узнала, началась какая-то слежка. Это 1928-й, 29-й год. Однажды пришел, какой-то очень подозрительный человек. Когда мама открыла ему дверь, он перекрестился, мама очень удивилась. Он, продолжая креститься, вошел, сказал: “ О, как я рад, что вас в живых застал, ведь эта советская власть проклятая, я ее ненавижу.” Мама говорит, что власть от Бога. Но она поняла, что-то недоброе. Начались расспросы, да как же вот вы живете, вы же вдова… и не работаете… Мама говорит, ну вот знаете, иногда в журналах, что-то у меня берут картинку, родственники помогают. Ну и как потом я уже от мамы узнала, что мама, конечно, поняла, что это подосланный человек. Он очень неловко и нелепо пытался от мамы услышать какие-то проклятия советской власти…

К.С. — То есть, провокатор.

В.П. — Ну, конечно, провокатор, но очень неловкий, очень неумелый, ну маму это очень насторожило. Она поняла, что ужесточается режим и что это грозит большими неприятностями людям, которые нам помогают. Потом мама поступила работать в Интурист. В 30-м году, я уже в 5-м классе училась в Москве. И вот тут начался новый период в моей жизни. Надо сказать, что в этот период у меня была страшная увлеченность будущим социалистическим обществом. Я признавала, конечно, что дедушка мой был хороший, но только в виде исключения. Потому что, капитализм — это очень плохо, просто ужасно. Я верила власти, я очень верила, что что-то впереди будет хорошее. Но постигшее меня разочарование, привело меня к критике существующего режима и политики. В особенности, Иосифа Виссарионовича, отчего я в 1950-м году оказалась в лагере. Но до этого я поступила в 1936-м году в институт. Это был первый год, когда дети служащих и лишенцев даже могли поступать, а до этого такой возможности не было.

К.С.- Вера Ивановна, а маму не посадили?

В.П. — Нет, знаете, интересная деталь… В 1937-м году, когда мы жили уже на Нащекинском. К нам пришли, искали папу. Говорят: Иван Николаевич Прохоров здесь живет? Надежда Николаевна Прохорова, здесь. А муж-то ее? Им сказали: “ А он на Ваганьковском кладбище” . Они были разочарованны и ушли.

К.С. — Впервые, когда вы порадовались тому, что папы нет…

В.П. — Да, да и, конечно, папа был бы арестован. И мама была бы арестована, но вот так миновало это ее.

К.С. — Вы учились в советской школе… А вам не тыкали, что вы из семейства буржуев?

В.П. — Спрашивали, да. Меня почему-то спрашивали: у тебя фамилия очень распространенная, скажи, а дед не твой? Я говорю: дед мой. А как же говорят… Я-то в школе была, как говорится, активной, я и в пионеры, естественно, вступила. С маленькими октябрятами всегда работала, потом с пионерами, так у меня и в институте было. И я осталась при институте и преподавала там.

К.С. — А вы часом не вступали в комсомол, в партию?

В.П. — Нет, в партию, Боже сохрани, я уже к этому была времени абсолютно разочарована. Они дико боялись, что я захочу в комсомол, и говорили: ты, конечно, вроде не плохая, но вот дед у тебя┘ Я говорю: Боже мой, ну как же так. И тогда я стала постепенно понимать…

К.С. — Что дедушка Ленин был не такой хороший, как казался…

В.П. — Да, что дедушка Ленин… Ну, а потом, понимаете, события раскрывали глаза. Тут уже пошли и процессы страшные. А уж 1937-й год, это уже была вершина всего. Поэтому осталась только огромная любовь к моей несчастной Родине. А в отношении ее руководителей, уже сомнений никаких не было. За это, собственно, я и попала.

К.С. — Вера Ивановна, удивительно, что вы попали в лагерь в 1950-м году, когда казалось бы уже вал репрессий прошел.

В.П. — А вы знаете, в какой вал я попала? В антиеврейскую кампанию… Оказалось, что я враг советской власти, критиковавшая национальную политику. У моего следователя было чувство юмора сильно развито, он говорил… “ Вы что же думаете, дружили с евреями, вот и сели” .

К.С. — Вера Ивановна, простите, на вас кто стукнул

В.П.- Хороший знакомый моих друзей, с которым я говорила, кстати, с глазу на глаз, ну абсолютно откровенно. То есть даже имена какие-то поминала, отчего мне пришлось абсолютно отрекаться на следствии, я говорила: “ Все это просто провокатор выдумал” . Я не призналась ни в чем абсолютно.

К.С. — Виноват, я вас верну немножко назад, а как все это происходило?

В.П. — Как меня арестовывали? Очень забавно…

К.С. — В деталях, если можно…

В.П. — Если слово “ забавно” здесь вас устраивает, то другое мне трудно найти. Вы знаете, какой это был период, 1950-й год. Еврейский театр, смерть Михоэлса, все это уже нагнеталось. И в институте была такая атмосфера, что евреев ни-ни… А у нас как раз очень много было евреев. К.С. — А вы закончили ИНЯЗ и работали там?

В.П. — Я закончила ИНЯЗ. Тогда в разные организации, в особенности военные, приглашали на работу, но с русскими фамилиями. И вот на меня спрос колоссальный, а я была в отпуске. Вдруг мне звонят из деканата и говорят: “ Слушай, Вера Ивановна, нам все время звонят из военной организации, с просьбой, чтобы вы согласились там преподавать». ” Я говорю, ладно, ну ведь сейчас еще август, я могу до 1-го сентября отдыхать. Да вот говорят, у нас сейчас человек из министерства и хочет к вам зайти, чтобы вы сами с ним договорились. Ну, хорошо. Заходит. Приличного вида молодой человек, очень вежливый. Я говорю: “ Вы насчет преподавания?” Он говорит: “ Да, вы знаете, нам так нужно срочно” . Я говорю, вы понимаете, я в отпуске сейчас. Ну, вы знаете, поедемте сейчас, может быть, заключим уже договор. Вы расскажете нам, что нам нужно делать. Вы знаете, мы очень хотим уже подготовиться к занятиям. Это у вас не займет много времени. Это было шесть часов. Мы поехали и вдруг, а тогда троллейбус шел мимо Охотного ряда и я думаю, что мы едем в Министерство, а он говорит, да нет, нам дальше и мы выходим на Лубянке. Я говорю, а это что за министерство? Отвечает: внутренних дел. Я говорю, Боже мой, я не знала, что это здесь. А что, вам это не нравится? Вы знаете, говорю, у вас слишком таинственное министерство, я, как-то не готова здесь преподавать. По-моему, это строго военная организация — это не для меня. Он говорит: ну ничего, ничего. Потом, я говорю, знаете, я даже паспорт с собой не взяла. Ничего, ничего я вас проведу. Проходим, лестница, ковры, цветы, стучим в дверь. Открывает очень вежливый молодой человек, Вера Ивановна, садитесь, пожалуйста. Наверное, около часу он со мной говорит об английском, как я преподаю, какой лучше учебник брать и как мне будет интересно с ними работать. Вера Ивановна, вы нам очень подойдете. У нас небольшие группы, по четыре человека, у нас очень хорошие условия, вы будете довольны. Сидим разговариваем. Он спрашивает: и сколько же потребуется для того, чтобы знать язык. Я с ним так это профессионально, увлеченно разговариваю. Но посматриваю на часы. Он говорит: вы на часы смотрите… Да, вы знаете, в 9 часов меня сестра ждет, мы должны ехать, в Хатьково. Да, да, да, я не буду вас задерживать, это очень интересно, очень интересно, спасибо вам большое. Сейчас я позвоню, вас проводят. Он звонит и входит… вот тут я поняла, что, что-то неладно. Как потом смотрительница мне сказала: “ Веруся, это дядя Вася был” . Вошел хмурый, страшный, какой-то озлобленный человек. Говорит: “ идемте” . Я, значит, иду и думаю странно: одни встречают, другие провожают. И мы идем уже не по лестнице, где ковры и цветы, а по какой-то боковой лестнице спускаемся вниз и я очень тороплюсь. А он мне говорит: нечего вам торопиться. И пока мы спускались вниз, у меня нарастало неприятное чувство. Думаю, Боже мой, ну как же я не расспросила, что это КГБ, не надо было соглашаться, зачем я пошла. А мы спускаемся вниз. Он большим ключом открывает дверь, и я оказываюсь в полуподвальном помещении, где солдаты играли то ли в шашки, то ли в шахматы, много солдат. И когда я вошла, они встали окружили меня и ордер на арест. Вот таким образом я была арестована, ну тут-то я сразу поняла, что это верные десять лет. И первая мысль: “ кто” ? Я поняла, что это человек, из моего окружения, который особо интересовался политическими вопросами. Мое окружение было достаточно просвещено в этих вопросах, и как-то мы их не обсуждали. Он тоже был пострадавший, собственно, это его и заставило быть секретным сотрудником, он был еврей, изгнанный тогда из консерватории и поэтому где-то, наверное, был запуган. И тот, материал, который мне потом зачитывал следователь, был материал, который именно он подал. Я все отрицала, мне говорил так следователь (меня никто не бил, не орал даже) он прекрасно знал, что я получу десять лет. Наговорено было достаточно. Следователь говорил: ну, что же Веруся, не любите вы нас. Я говорю: ну, кто же вас любит, вы же организация не для любви. Это, говорит, правда. Вы говорит, называли нас “ шакалы” … Да, было, “ шакалы” . Нет, Веруся, вы вот говорили и дальше идет цитата: “ Вот, проклятые шакалы, если вызовут, то я им никогда правды не скажу.” Я им в глаза буду врать шакалам» Ту входит сотрудник КГБ, он говорит: “ здравствуй, шакал” . Тот говорит “ ты что, с ума сошел” . Он говорит, да вон сидит Веруся, она нас так всех зовет “ шакалы” . Я попросила очную ставку с человеком, который на меня донес. И, конечно, я понимаю, что это была, вроде все-таки, любезность следователя, который мне раскрыл имя секретного сотрудника. На очную ставку он вызвал сестру этого человека, она была свидетелем и его лучшего друга, понимаете. А я с ними, в жизни, слова не сказала. Ваше поколение не может себе представить, что когда было три человека, никто бы не посмел ругать Сталина или высказать, что-нибудь против политики Советского правительства, никто бы и не подумал это сделать. Поэтому никогда ни с его сестрой, ни с его другом, я о политике не говорила. Сестра написала, что я, происходя из буржуазной семьи, плохо влияла на ее брата. А приятель еще того лучше, сказал, что я критиковала вождя Маленкова за его плохое отношение к некоторой нации. А поскольку мой свидетель, был представитель, этой самой нации, то следователи все собрались и говорили, ну а какой же это нации? Я говорю, я с ним никогда не говорила, вы его спрашивайте. Он говорит: “ Ну, к евреям… ” А что она еврейка..? Я говорю: нет, я не еврейка. А ты, может быть, еврей? Он говорит, да, я еврей. А-а-а, так это ты, наверное, говорил. Потом мне следователь говорил: “ Ох, Веруся, мы его разыграли, он подумал, что мы его арестуем” . Вот так это было.

К.С. — Вера Ивановна, а вы видели его, доносчика, после освобождения?

В.П. — Вы знаете, я случайно встретила его, переходя улицу, причем он улыбался навстречу. Вы знаете, и меня вот охватил ужас, как будто я встретила оборотня, потому что, тот человек, с которым я говорила и тот, который донес на меня, это был совершенно уже другой человек.

К.С. — А кто это был, как его фамилия?

В.П. — Я не хочу говорить фамилию. Знаете почему? У него жива жена, которая безумно верит в него, считает, это страшный все-таки позор, она считает, что это клевета на него.

К.С. — Вера Ивановна, вам дали 10 лет?

В.П. — Десять лет. Я малосрочница была. А со мной сидели почти все, осужденные на 25 лет. Там сидели, так называемые, блатные. Но им потом надоедало сидеть по своей статье и они получали потом получали политическую статью за то, что они начинали вдруг проклинать Сталина. И среди политических они становились бригадирами, нарядчиками, очень хорошо жили. Как же они попадали к политическим? Они писали длинное матерное ругательство на бумажке и рисовали морду с усами, подписывали Сталин. Бумажку надевали на палку и шли по зоне, вслух произнося вышеуказанное ругательство с именем вождя. Их тут же хватали и давали им политический срок “ 58. 10” — клевета на вождя, поругание вождя. И они оказывались среди нас, где они царили: были бригадиры, нарядчиками. Они себя очень вольно вели и совершенно начальства не боялись.

К.С. — Вера Ивановна, вам дали десятку, и куда вас отправили?

В.П. — Меня отправили в лагерь с поэтичным названием “ Озерлаг” . И я себе представила огромное Сибирское озеро, окруженное тайгой. Тайга была, озера не было, это был особый, закрытый, режимный лагерь. Я туда попала непонятно, каким образом. Я, по своей статье, не должна быть в этом лагере, там сидели все 25-летники. В основном, сидели украинские крестьянки, под таким девизом “ напоила, накормила…” То есть, приходили бендеровцы, требовали еду. Сочувствовала она им, или нет, неважно. Но она не могла не накормить их. Бендеровцы уходили, а потом приходили КГБ. Их арестовывали за то, что они напоили, накормили, им давали 25 лет. Их ужасно избивали в тюрьмах, они говорили: “ не забудем мы веками, як вызвольнял нас старший брат” , т.е. как освобождал нас старший брат. Вот это был основной контингент. Но надо сказать, Иосиф Виссарионович, он был великий интернационалист, поэтому там были немцы, которые совершенно искренне спрашивали “ по какому праву?” , какой родине я изменяла, я немка».

К.С. — Вера Ивановна, у меня к вам такой вопрос: как вы считаете, вас справедливо посадили?

В.П. — Понимаете, тут два аспекта: я считаю, что это, как бы сказать, моральное возмещение за мое увлечение коммунизмом, социализмом и верой в то, что там есть справедливость. Я должна была, я так считаю, на своей шкуре испытать, почувствовать эту, так называемую справедливость.

К.С. — И вы сидели в одном лагере с политическими, и с уголовниками…

В.П. — Да, разнообразие было большое и расовое, и классовое. Даже кореянка была и китаянка. Кореянка попала за то, что очень смеялась, когда присланный из Москвы Ки-Мер-Сен, очень плохо говорил по-корейски, все время запинался, а он был вождь корейского народа. Ну и ей приписали, конечно, какую-то контрреволюцию. И она оказалась с нами. Англичанка была, американка, вот негров я не встретила, это было упущение, если бы прожила дольше, наверное, встретила бы и негра. Но мне бы хотелось, все-таки подчеркнуть, что в любых условиях, человеческое в человеке остается. И если у него есть нравственное начало, которое он в детстве получил, или от природы ему свойственно, оно пробуждается при определенных обстоятельствах.

К.С. — А на это вас наводят мысли из вашего лагерного прошлого?

В.П. — Да. В том числе, из лагерной жизни. Мне бы хотелось рассказать, о том, как справляли Рождества в самом закрытом, режимном лагере. У нас был очень строгий лагерь. Мы носили номера на спине и на брюках. Бараки на ночь всегда запирались. Строгий был контроль. Обыск, когда мы выходили за зону и возвращались в зону. Тем не менее, к Рождеству готовились за месяц, за два. В октябре уже наступали морозы и были сугробы. Все-таки сибирь, тайга. И вот в сугробах прятали то, что получали в посылках. Украинки, получали посылки, между прочим, гораздо более хорошие, чем мы. И вот, притом, что украинки ругались последними словами и с немцами, литовцами, и с нами, а в особенности, с блатными, тем не менее, они готовились к празднику для всех. И вот, когда приближалось Рождество, то пекли пирожки, блины, ватрушечки с изюмом, это все из посылок.

К.С. — А где же пекли-то?

В.П. — Пекли в печи, в бараке. Дневальный, как всегда оставался один в бараке. Она топила печку и пекла, и прятала потом в снег, потому что обыски были. Снежные сугробы с октября уже таили припасы на Рождество. С невероятными хитростями из столовой выносились мисочки алюминиевые. Из каптерки хитростью брали простыни. Но когда наступал Свят вечер, на котором должно было быть 13-ть перемен, 13-ть разных блюд, на каждом столе были белоснежные простыни в виде скатерти, и елочка, которую лесная бригада с величайшим трудом приносили из леса. Это было очень сложно. Потому что на вахте обыскивали и елки отнимали. А делали так, что охранник у одной отнимает, а в это время двое других проносят. И в каждом бараке была елочка, да еще ее украшали слюдой, потому что часть заключенных работала на слюде, в частности, я какое-то время. И когда замыкались бараки и наше начальство выходило за зону, то тут же украинки, они были организаторшами всего, накрывали столы и звали всех, абсолютно всех, невзирая на расу, на класс. Они ненавидели коммунистов и проклинали, но тут все забывалось, приглашали всех: идите, заходите к столу и все шли. Но там одна была, помню даже фамилию Вайталовская, говорила: не пойду, потому что это религиозный праздник…

К.С. — Она коммунистка?

В.П. — Коммунистка ярая. А остальные шли. И вот все эти многонациональные и классовые элементы собирались за Рождественским столом и тут они начинали петь. Если бы вы слышали двухголосное пение украинское, это удивительно.

К.С. — А как же охрана? Какие же песни, когда охрана?

К.С. — Вот ваша наивность… Охрана вся остается за зоной. Даже конвой не имеет права ходить по зоне. Они вас встречают и отдают вас в зону. И они все уходят. Поэтому это наше время. Иногда устраивали ночные шмоны, но это было редко и Бог хранил, за шесть лет ни разу не попались. И вот когда все поют, Рождественские хоралы и потом немцы поют “ Хайль …нахт” “ Тихая ночь, Святая ночь” , то это потрясающее впечатление. А потом начинают петь колядки и все угощаются и все в этот момент чувствуют себя сестрами. Можно ли поэтому сомневаться, что в человеке таится это доброе. И представители преступного мира вели себя очень прилично, с особой осторожностью, по кусочку брали только, чтобы никто не подумал, что они хотят схватить себе побольше. А уж о мате и речи не было, это была, действительно, Святая ночь. И забыть этого нельзя. Я об этом всегда помню и вдохновляюсь.

К.С. — И Вера Ивановна, когда вас освободили?

В.П. — Меня освободили лишь в 1956-м году. Специальная комиссия, присланная Хрущевым. Такие комиссии разъезжали по всей стране. Там были представители и партии, и юристы, и бывшие заключенные, обязательно. Извинились передо мной. Сказали, что я была несправедливо арестована. И, что говорила о режиме все совершенно правильно. Считайте, что этих лет в вашей жизни не было, Вера Ивановна. Я говорю, ну, как же не было, что же я буду говорить, где я провела эти шесть лет? Мне ответили: вы можете говорить, что вы работали в системе КГБ. Я говорю, вот от этого я воздержусь… И, кстати, они мне сообщили, что у меня есть второе освобождение по заявлению писателя Юрия Нагибина, хорошего друга моей семьи, который все эти годы добивался моего освобождения, за что я ему всегда буду благодарна. Вечная память ему.

К.С. — Вера Ивановна, спасибо большое.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*