В гостях у дочери полководца Гергия Жукова

deti georgija zhukova

Сегодня мы в гостях у Эллы Георгиевны Жуковой — дочери великого полководца — Георгия Константиновича Жукова. Элла Георгиевна, когда вы осознали, что происходит вокруг вас, к каким годам относятся ваши первые воспоминания?

Элла Жукова. От предвоенных лет у меня остались в памяти фрагменты нашей жизни и, главным образом, эти воспоминания о бесконечных переездах. Жизнь была в полном смысле слова — кочевая. Я родилась в Слуцке, потом это были переезды по разным местам в Белорусском военном округе.

Смоленск, после Смоленска отца направили в Монголию руководить событиями в Халхин-Голе и мы за ним туда же отправились через всю страну. После возвращения из Монголии и короткой остановки в Москве мы были в Киеве. Потом — перевод отца в Москву на должность начальника Генерального штаба; и вот последние месяцы перед войной √ Москва. А потом снова в путь, в эвакуацию, в Куйбышев — нынешнюю Самару.

К.С. Например, что-нибудь из первых воспоминаний?

Э.Ж. Кроме бесконечных вагонов, машин, самолетов — отца помню хорошо, знаете, такое у меня воспоминание — давнишнее, давнишнее — когда он уходил утром на службу, я очень любила встать у двери в ванную и смотреть как он бреется. А он брился всегда опасной бритвой и я никак не могла понять, как же это он таким страшным инструментом водит себя по лицу. Вот это, пожалуй, одно из самых ранних воспоминаний. Потом помню отца вечером дома с книгой, обычно он как-то присаживался у обеденного стола и после службы читал книги военные. Какие-то были и прогулки совместные. Раннее детство совпало с началом войны, и встречи были, прямо скажем, нечастыми. Но во время войны мы все-таки встречались и очень у меня яркое воспоминание — это поездка к отцу под Москву вскоре после того как было отбито наступление немцев и наши войска перешли в контрнаступление. Это был декабрь 1941 года — ближе к Новому году, мы поехали в Перхушково и несколько дней провели с отцом в помещение штаба Западного фронта.

К.С. А где же вы там жили?

Э.Ж. В помещении, вы знаете, такое было деревянное двухэтажное здание, и мы ночевали на солдатских койках, железных, но поскольку был Новый год для нас отец елочку приготовил, даже украшенную какими-то игрушками, конфеты были. Это я запомнила хорошо.

К.С. А до отъезда в эвакуацию вы где в Москве жили?

Э.Ж. У нас была квартира в доме на Набережной, как его теперь называют, тогда его называли дом правительства, ну а мы там очень мало жили, в основном, жизнь протекала у отца была дача, положенная ему как, значит, начальнику Генерального штаба, в Архангельском — под Москвой. Вот как раз оттуда мы в эвакуацию и собирались. Накануне, перед войной, за несколько недель уже отец практически не приезжал домой, очень редко, проводил все время на работе и даже ночевать не приезжал, вплоть до того дня, когда он рано утром позвонил маме и сказал, что началась война.

К.С. Вы помните этот день?

Э.Ж. По-моему, отец позвонил часов в шесть утра. Я проснулась позже и вижу — в доме паника. У нас гостила семья папиного двоюродного брата, Михаила Михайловича Пилихина: его жена, дочь Рита. Все перепуганные, вот. Ну, я, конечно, не очень еще понимала, что такое война, но я поняла, что что-то произошло страшное, по-видимому.

К.С. Отца в эти дни вы практически не видели?

Э.Ж. Практически, нет. Буквально еще за несколько недель до этого он очень редко приезжал, уже в общем чувствовалась какая-то напряженность и по-моему как-то можно было и по лицу отца определить. Он приезжал часто получить какие-то распоряжения, видимо, от Сталина; какие-то были, наверное, совещания, я-то, конечно, не очень вдавалась в подробности, но было довольно часто, он прилетал буквально иногда на несколько часов и вот хотя бы на полчасика он всегда старался заехать домой, благо мы жили недалеко от Кремля. Иногда ему выпадала возможность переночевать, но, как правило, это было несколько часов или даже минут. Однажды он приехал на тридцать минут, на сорок минут и обратно.

К.С. Поводом того, что он попал в действующую армию, послужил его конфликт со Сталиным?

Э.Ж. Да, да.

К.С. Насколько я знаю, это единственный человек, который противоречил Сталину?

Э.Ж. Не знаю, единственный или нет, но во всяком случае то, что он ему противоречил, я знаю.

К.С. Ну а вы потом его не спрашивали: как вообще у тебя язык шевельнулся?..

Э.Ж. Спрашивала уже много лет спустя: папа, а почему Сталина так все боялись? Я не могла понять, даже ближайшее окружение, ну буквально все по струнке и боялись его взгляда. И отец сказал: “ Ты знаешь, у него во взгляде было что-то гипнотическое и люди, когда оказывались лицом к лицу с ним, у них возникало чувство страха…” Я думаю, еще плюс ко всему люди знали о методах, которыми действовал Иосиф Виссарионович. Вот такой был, видимо, чисто физический страх. Я говорю: “ А ты как же?” Он говорит: “ Я не боялся, я возражал ему если считал себя правым и это нужно было для пользы дела, — я не боялся.” Так.

К.С. Вероятно, период войны для вас все-таки не столь жив в памяти?

Э.Ж. Да, конечно, конечно. Ну это были такие довольно короткие встречи и в общем, следующая встреча была уже после войны, сначала, когда отец приехал принимать парад победы. И потом, после этого, он забрал нас на два месяца в Германию, июль и август 45-го года — вот это был первый такой длительный период, когда все были вместе.

К.С. Вы помните отца на параде победы? Как это было?

Э.Ж. Во-первых, конечно, он очень волновался, подготовка началась еще накануне. Он очень придирчиво рассматривал свой мундир, пуговицы и все до мелочей. Потом отец тщательно готовил свою речь, он ее несколько раз читал вслух и спрашивал: “ Ну как? Как?” Мы сидели, слушали.

К.С. Какие-то замечания делали?

Э.Ж. Нет. Нам очень все нравилось, как могло быть иначе? А потом он, действительно, как-то очень хорошо, отчетливо произносил.

К.С. А где вы были во время парада?

Э.Ж. Трибуна “ А”.

К.С. Эта, которая рядом с Мавзолеем?

Э.Ж. Да.

К.С. Вы всей семьей стояли там?

Э.Ж. Да, да. Дождичек шел… ну, ничего. А потом, насколько я помню, мы вернулись домой и, мне кажется, что в этот день был прием, в Кремле. Потом уже, через некоторое время, он устроил на даче празднование Дня победы, пригласил ближайших друзей.

К.С. А кто были его ближайшие друзья?

Э.Ж. Из известных людей — певица Лидия Андреевна Русланова, ее муж, генерал Крюков, был папиным другом еще чуть ли не с двадцатых годов; по-моему, Буденные были…

К.С. А кто был лучший друг?

Э.Ж. Понимаете, я так думаю, что ближе всего к нему был двоюродный брат — Михаил Михайлович, у них была дружба с юности, вот они вместе работали в мастерской у отца Михаила Михайловича, значит, у папиного дяди. До самой смерти отца они постоянно общались.

К.С. Вообще, папа производил впечатление очень сурового закрытого человека┘

Э.Ж. Ну, знаете, дома он таким не был, я его таким не знаю.

К.С. А каким вы его помните?

Э.Ж. Если он был в нормальном состоянии, если он не был чем-то огорчен или под каким-то чувствовалось внешнем давлением, он приходил домой в хорошем всегда расположении духа, был спокоен, очень приветлив, всегда расспрашивал: “ А что у вас сегодня? Что у тебя в школе?” Еще чего-нибудь такое — самые обычные семейные разговоры: у кого-то новое платье, у кого-то что-то еще. То есть нормальная семейная была обстановка…

К.С. Сегодня вся история пересматривается, не всегда справедливо: о Жукове говорят, что он страшно суровый, вообще — море крови и т.п. Как вы сопрягаете это с образом отца?

Э.Ж. Никак. Во-первых, потому что я с очень раннего детства помню, что отец всегда говорил, что в армии это главное — солдат, что о нем надо заботиться, что он и так достаточно терпит лишений и страданий, — вот именно забота о просто рядовом человеке — всегда это был лейтмотив его домашних рассказов. Когда он вот говорил что-то о войсках, об армии, о своей службе где бы то ни было, поэтому вот к словам “ он не жалел солдат” , как это стало модно потом говорить, просто не могу поверить. И потом, у меня есть свидетельства людей, которые были с ним близко во время войны, то есть, не то, что близко, а просто рядом, — это офицеры его охраны, которые просто возмущаются до предела, когда они слышат, и рассказывают, со своей стороны, эпизоды, к примеру: он где-то ехал, идет колонна солдат; он видит раненных или старого солдата, он их посадил в свою машину и повез дальше, подвез куда-то. Так что, я думаю, это версии недобросовестных людей. Ну и потом, легко об этом рассуждать, а война остается войной и, кстати, лучше всего ваш отец написал об этом в очерке “ Маршал-солдат” , который вы, конечно, помните, я, конечно, не могу так точно процитировать, но: мера его суровости продиктована мерой его ответственности перед родиной и перед народом, а не какими-то свойствами его характера или какими-то мелочными соображениями. Я считаю, что лучше еще никто не сказал.

К.С. Вернемся в 1945 год. Вы поехали в Германию, вы помните, что происходило эти два месяца?

Э.Ж. Конечно. Я уже была почти взрослым человеком, мне было уже восемь лет, так что я хорошо помню.

К.С. С папой вы часто общались в эти два месяца?

Э.Ж. Вместе жили, в одном доме, и, правда, он был очень занят, но все-таки он находил время с нами и провести как-то, вот и там была у нас река перед домом, вот он нас катал на катере. И так сказать, следил за тем, чтобы нам не было скучно и отправлял в поездки. Он такой был человек √ хотел, чтобы мы как можно больше увидели тех событий, которые он считал важными для истории. Он, конечно, понимал, что тогда было время ну необыкновенное — Германия сразу после капитуляции фактически. И нас возили, показывали все эти руины страшные, разрушенный Берлин, потом и другие города, в общем мы ездили тогда очень много.

К.С. А вы свои ощущения помните, после того, как вы увидели Берлин в руинах?

Э.Ж. Но это было страшно. Особенно страшно было, когда мы однажды возвращаясь из какого-то другого города, по-моему, из Карловых Вар. Мы заблудились и попали в американский сектор, и было очень, очень страшно. Была глубокая ночь и вот все эти развалины и отца не было с нами, мы были женщины только с охраной отца, один офицер с автоматом — было очень страшно, все не освещенное практически, горы кирпича, эти страшные остовы зданий, пустые глазницы окон┘ Пока мы не выбрались, мы очень сильно пережили. И отец, конечно, встретил нас белый от волнения.

К.С. После Германии он возвращается в Москву и начинает работать…

Э.Ж. Он был начальник сухопутных войск. А потом последовал перевод в Одессу…

К.С. Элла Георгиевна, как это все происходило?

Э.Ж. Происходило достаточно неприятно. Стали поступать известия о том, что его ближайших друзей подвергают репрессиям и арестовывают, и забирают, они исчезают и отец им, естественно, ничем помочь не может. А потом и у нас были обыски, конфискация имущества┘ Это был то ли самый конец 1946 года, то ли начало 1947-го, перед тем как его отправили в Одессу.

К.С. А это при вас было? И как это происходило?

Э.Ж. Я ушла в школу, а когда я пришла, в доме какие-то посторонние люди и родители закрывшись с ними сидят там в комнате, чего-то там перебирают. Мама периодически выходит, очень взволнованная, и такая тяжелая обстановка. Она тут же все рассказала нам. Понимаете, мои родители от нас ничего не скрывали и мы все жили одной и той же жизнью, и в полной мере делили с родителями: и радости и такие негативные вещи. Это длинный и малоприятный разговор. В общем, отцу уже тогда навесили обвинение в каком-то чуть ли не мародерстве, в каких-то якобы привезенных из Германии вещах. Я могу сказать, что это все было надумано, притянуто за уши, это нужно было, чтобы его унизить, в первую очередь. Я думаю, что Сталин не был готов с ним расстаться навсегда, и вот он просто хотел его очень сильно унизить и показать ему, кто хозяин. И после этого отправились мы в Одессу.

К.С. Элла Георгиевна, с чем была связана эта ситуация, у него был какой-то конфликт очередной со Сталиным?

Э.Ж. Насколько мне известно, никаких очередных конфликтов у него не было. Но какие-то разбирательства были и Сталин какие-то обвинения бросал в его адрес. Я слышала, разговоры отца с мамой, он считал, что все это несправедливо. Он, по-моему, и сам не понимал, в чем дело. Проскальзывал такой мотив, что здесь возможна и зависть какая-то и ревность, потому что, если вспомнить то время, слава у отца была невероятная. Это могло не нравиться.

К.С. Скажите, вы почувствовали славу отца на себе?

Э.Ж. В частности, на параде победы, когда я стояла и смотрела на отца, на белом коне, конечно, я чувствовала, что это мой папа-то, а не чей-то. Тогда я почувствовала, что он самый главный.

К.С. После триумфа 1945 года, обыска, конфискации вы уезжаете в Одессу┘

Э.Ж. Вернее, уехал отец с мамой, а нас оставили в Москве, чтобы мы нормально учились, сестра уже тогда в институте училась и меня тоже не хотели дергать с места на место и вот у нас тоже были периоды, что мы не так уж часто виделись.

К.С. Но перед тем как они уехали в Одессу, не было ли у него опасения, что его могут арестовать?

Э.Ж. Ой, опасения были всегда, начиная с самых ранних времен, еще с довоенных. С тех пор, как я себя помню, я помню, что у него был приготовлен чемоданчик на случай ареста, в котором мама периодически меняла белье и туалетные принадлежности.

К.С. Скажите, он военный, мысли застрелиться у него не было?

Э.Ж. Он говорил, что я, говорит, не знаю, при каких обстоятельствах это может произойти, но, конечно, наилучший выход был бы — это застрелиться и говорил как.

К.С. Как?

Э.Ж. “ Выстрелить себе в рот,- говорил он, — это без промаха.” Это я очень хорошо запомнила.

К.С. И до каких же пор стоял этот чемоданчик?

Э.Ж. До 1957 года. Его убрали, когда отец был снят с поста министра усилиями Хрущева: мы поняли, что ничего страшного, видно, не произойдет, и чемоданчик был убран.

К.С. Вы помните реакцию окружающих на Георгия Константиновича, когда он был в опале?

Э.Ж. Уже к тому времени наступило разочарование, очередного этапа разочарования в людях.

К.С. В ком он разочаровался?

Э.Ж. Вряд ли здесь можно называть фамилии, он был весьма поражен, как люди, с которыми он вместе воевал, вдруг стали против него выступать, возводить какую-то напраслину. Он выражал горечь. Говорит: «Я давал себе зарок с людьми близко не общаться, вот, еще раз убеждаюсь, что нельзя иметь друзей».

К.С. Потом из Одессы его отправляют…

Э.Ж. В Свердловск, в Уральский военный округ.

К.С. С чем был связан этот перевод, он не говорил?

Э.Ж. «Еще дальше, еще дальше,» — он так говорил — это шутка, я думаю, была; он говорил: «Видимо, боялись, что я убегу, поскольку Одесса портовый город».

К.С. И сколько времени он оставался в Свердловске?

Э.Ж. Пять лет.

К.С. Казалось, что Сталин вечен и отец вечно будет в этом Свердловске?

Э.Ж. Знаете, у нас в доме не было культа Сталина. Никто не говорил, что “ он — вождь всех времен и народов” . У нас даже ни одной фотографии, ни одного портрета не висело никогда; у нас к нему отношение было очень спокойное. Ну и потом настал момент, когда, видимо, у Сталина появились какие-то новые планы в отношении папы и его постепенно стали приближать к Кремлю. Его выбрали делегатом 19-ого съезда партии. Потом его тоже неожиданно отправили в Варшаву в составе партийно-правительственной делегации, которую Молотов возглавлял. Кто-то папе передал, что на 19-м съезде Сталин сидел, естественно, в президиуме, а папа в зале и он кого-то подозвал и спросил: “ Жуков здесь?” Ему сказали, что здесь. Кто-то из очевидцев ему сказал это впоследствии.

К.С. А как папа оценивал эти шаги?

Э.Ж. Он понимал, что у нас ничего не делается просто так, что это не то, что Сталин соскучился. Видимо, говорит, он приближает опять к себе, уж не знаю, что он мне готовит, но, во всяком случае, это было явно. Вдруг отец приезжает, по-моему, это было в те дни, когда стали публиковать бюллетени о состоянии здоровья Сталина. Отец был спокоен, очень энергичен, оживлен и он просто знал, что для него начинается, по-видимому, какая-то новая более приятная полоса.

К.С. И вы помните день, когда умер Сталин?

Э.Ж. Я помню, когда уже гроб с телом был установлен в Колонном зале и отец как-то приехал он принимал участие в организации похорон. Он как-то приехал домой и говорит мне: «Давай одевайся, поедем смотреть». А я стала отказываться, мне как-то не хотелось: я в свое время со школы попала в Мавзолей Ленина, я с трудом это пережила. И я говорю: «Да нет, мне не хочется». Но, я повторяю, отец был такой человек, что он считал, что исторические события, по возможности, надо видеть лично. И не взирая на все мои протесты, — “ глупая ты, что не понимаешь, что событие происходит и у тебя есть возможность своими глазами все это увидеть” . Ну, приехал и посадил меня на некотором отдалении. Я сижу, сижу, а отец ушел куда-то. Я уже думаю, не забыл ли он меня… Потом я вздохнула от счастья, когда я увидела, что он все-таки за мной пришел и увел. Я совершенно не могла понять, как в школе учителя рыдают. Кстати, девочки многие, особенно те, кто уроки не выучили, их вызовут — она выходит, помню, на уроке географии моя соседка по парте, и, значит: ой, я не могу отвечать. Ну, иди, садись, садись… Я-то знаю, что она не читала.

К.С. Не могу отвечать, потому что умер товарищ Сталин…

Э.Ж. Да, да.

К.С. Умер Сталин. И что произошло с Георгием Константиновичем?

Э.Ж. Отца назначили заместителем министра обороны. А летом 1953-го — эта эпопея с Берия.

К.С. Он что-нибудь рассказывал об этом?

Э.Ж. Да, да. Он причем рассказал сразу, по свежим следам. Он уехал вечером, не сказал куда. Это было, как в детективе, поздно вечером. Взял пистолет, мама прибежала, вся взволнованная, кричит: «Уехал и не сказал куда, пистолет взял!» Мама, конечно, за свою долгую жизнь с отцом ничему не удивлялась, но была очень встревожена, потому что он не сказал ей, куда уехал. Я думаю, что около суток, может быть, прошло, — приехал и говорит, что Берия арестовали┘ Немая сцена. А он у нас в соседней даче жил…

К.С. А в деталях что он рассказывал?

Э.Ж. Рассказывал все подробно, как он там распорядился сменить охрану и вот как он с Маскаленко и другими генералами ожидал в соседней комнате, где заседало руководство и как нажали звонок, он вошел и он ему сказал, у них отношения были, очень, конечно, неприязненные и отец ему сказал: “ Ну что, сволочь, ты меня хотел арестовать, а теперь я тебя арестую” . Я помню, что отец очень колоритно показывал, как потянулся Берия к папке, и отец, может быть, думал, что у него (такие предположения) могло быть там оружие. И отец папку у него из рук вышиб, и она по всему столу этому длинному быстро проехала. Ну, вот он его сдал другим товарищам.

К.С. А как Берия себя вел, отец не рассказывал?

Э.Ж. То, что он испугался и задрожал и что-то пытался оправдываться, по-моему, взывать к людям, что-то такое говорить, что мол, это не правда. Потом уже я его несколько раз спрашивала, как там, а как он себя в тюрьме ведет и как там суд, как события развивались. Но он сказал, что его это уже больше не волнует и ему это не интересно. И я отца спросила, когда в печати появились об этом сообщения, что Берия — шпион империалистических разведок и т.д. Я говорю: «С какой-то стати и в чем это выражалось?» — отец говорит: что это ерунда полная.

К.С. То есть он цену этому всему знал?

Э.Ж. Ну, конечно. С тех пор и нас учил немножко разбираться в том, что вокруг происходит.

К.С. Вообще он был правоверным коммунистом или все-таки он понимал и знал цену происходящему?

Э.Ж. Я думаю, что он знал цену каждому отдельно взятому человеку. Но никакой критики в адрес режима в целом или идеологии я от него не слышала. К.С. Скажите, а почему в 1957 году он так активно поддержал Хрущева, когда был пленум антипартийной группы? Георгий Константинович, я читал стенограмму, он играл одну из главных ролей┘

Э.Ж. Папа-то. Да, да. Он поддержал. Во-первых, Никита Сергеевич обратился к нему со слезной просьбой — в буквальном смысле слезной — помочь ему. И отец стал доверять ему вдруг, хотя я говорила уже о том, что он не особенно был склонен доверять людям, но почему-то Хрущеву он поверил. Хотя мы с сестрой его предупреждали о том, что это очень коварный человек. Но отец нам сказал: “ А, вы ничего не понимаете в политике”.

К.С. А что было для Георгия Константиновича 20-й съезд?

Э.Ж. Я помню, как он приехал однажды с одного из заседаний и привез домой такую брошюрку, изданное типографским способом, речь, отпечатанная в такой розовой обложке, которую раздавали членам ЦК. «Вот» — говорит,- «берите, читайте». Мы сели, прочитали, конечно, волосы у нас на голове дыбом стали. Вы знаете, отец, конечно, обладал информацией по поводу этого периода, но не в такой степени, конечно. Он только там, я думаю, узнал о подлинных масштабах; цифры страшные, конечно, это произвело на него глубочайшее впечатление.

Была такая история: отец выступал то ли на пленуме, то ли на съезде, я уж сейчас не помню, ему кто-то как говорили, возможно, Коганович, бросил из президиума такую фразу: “ Ну, если покопаться, Георгий Константинович, или порыться, то, наверное, и вашу подпись можно найти на каких-то расстрельных документах” . Но отец вспыхнул и очень резко ответил:“ Ройтесь, ройтесь, моей подписи вы там не найдете” . И вдруг , вы знаете, это был 1989 год, на свет божий появляется якобы подписанный отцом донос на маршала Егорова, датированный 38-м годом, который с помощью Волкогонова и Карпова был обнародован; и нам с сестрой массу усилий пришлось приложить к тому, чтобы была организована экспертиза. Экспертиза подтвердила, что это — фальшивка и я считаю, что эта фальшивка появилась именно в те годы, чтобы замазать отца, чтобы примазать к этой кампании.

К.С. Георгия Константиновича отправили в отставку. Как это происходило?

Э.Ж. Очень просто, сценарий, по которому впоследствии и Хрущев лишился своего места. Человек уезжает за границу, его отправляют якобы в очень важную поездку. Он уехал в Югославию и Албанию. И как отец объяснил, Хрущев просил его какие-то урегулировать вопросы с Тито, поскольку у папы и Тито были хорошие отношения, дружеские. Но вот он его отправил, а потом здесь быстро-быстро было все сляпано: активы военные, выступления, прочее, выступления военачальников и т.д. Прервали всякую связь нашу с отцом, и с кем бы то ни было из его друзей, кто хотел бы его об этом предупредить. Он приехал, хотели его взять тепленьким, но мы с сестрой, с мамой предупредили его об этом на аэродроме, а он ничего не знал.

К.С. Значит, прекратили всякую связь?

Э.Ж. Когда мы захотели передать письмо или позвонить по телефону, нам сказали: связь нарушена, когда восстановится, — неизвестно, все. Он тоже заподозрил неладное, но что конкретно, он не знал. Мы ему только на аэродроме сообщили. Дальше, прямо с аэродрома его увезли в Кремль на заседание президиума, но он уже Слава Богу был в курсе дела, ну а потом он заехал за нами домой и поехали на дачу.

К.С. Он приехал домой, он сказал что-нибудь?

Э.Ж. Да. Все, говорит, сняли, со всех постов.

К.С. Элла Георгиевна, а мама умерла в каком году?

Э.Ж. Мама умерла в конце 1967 года.

К.С. Они были счастливы с папой?

Э.Ж. Да, вы знаете, у нас была прекрасная семья, и мама была настолько беззаветно предана отцу, что, в общем, какие-то трудности бытовые, которые, особенно на первых порах жизни были, ее нисколько не смущали и не волновали. И она его, конечно, любила не в пример даже больше чем детей, скажем. Вся жизнь ее была посвящена папе.

К.С. Элла Георгиевна, папа похоронен в Кремлевской стене. Как часто вы там бываете?

Э.Ж. Вы знаете, мы бываем редко, в основном, по каким-то годовщинам — его рождения или смерти. Знаете, мне не нравится это место захоронения, прежде всего, потому, что это не то место, куда я могу прийти в любой момент, когда я захочу. Было два совершенно безобразных случая — один особенно, когда после открытия отцу памятника мы хотели пройти на площадь, сестра была с внуком и нас не пустили.

К.С. Как не пустили?

Э.Ж. Ну как? Сказали: не можем. Не было приказа, не было распоряжения. Мы говорим, что мы такие-то, дети, внуки, — нет, мы ничего не знаем, не пустим. Вот второго декабря мы пошли, сколько там было перезвонов каких-то, Красная площадь закрыта. Но все-таки мы надавили, звонили, звонили, наконец, разрешили пройти. Ну что это такое? Мне это не нравится.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*