В гостях у сына Андрея Андреевича Громыко

kpss gromyko
Громыко Андрей Андреевич. Родился в 1909 году в деревне Старые Громыки Гомельской области. С 1939 года на дипломатической работе. Герой Социалистического труда. Заместитель председателя Совета министров СССР. Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Министр иностранных дел СССР. Член Политбюро ЦК КПСС. Умер в 1989 году. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

 

syn gromyka
Громыко Анатолий Андреевич.
Член-корреспондент Российской Академии Наук. В прошлом — директор института Африки. Сейчас на пенсии. Имеет двух сыновей и дочь. Живет в Москве.

Константин Смирнов. Здравствуйте! На канале НТВ программа «Большие родители», в которой мы встречаемся с детьми из знаменитых семейств. Они рассказывают нам о своих родителях, о времени, в котором им довелось жить, о людях, которые их окружали. И сегодня мы в гостях у Анатолия Андреевича Громыко — сына министра иностранных дел СССР, члена Политбюро, затем Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Андрея Андреевича Громыко. Анатолий Андреевич, вы, наверное, помните, что в советской и российской политике были только две фигуры, которые по времени столько прожили в активной политике — это Анастас Иванович Микоян, о котором говорили, что он жил от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича, и Андрей Андреевич Громыко. Как он попал в большую политику?

Анатолий Громыко. Я думаю, он попал потому, что в тридцатые годы, чтобы там ни говорили о советской власти, с моей точки зрения, это были годы, когда искали молодежь образованную, знающую, способную. И отец попал на дипломатическую работу не потому, что у него какая-то мохнатая рука была в Москве. Семья наша была из Белоруссии, из Гомельской области, отец был аспирантом в Минске, когда ни одного его, а целую группу аспирантов пригласили приехать в Москву. Было это в 1934 году. Очевидно, в Москве не хватало, может быть, молодежи способной, талантливой, иначе, почему из Белоруссии вдруг позвали? Это было время не только достижений в строительстве социализма, больших строек. В 1937 √ 38 годах довольно сильно пострадал МИД, на это тоже не стоит закрывать глаза. Отец, когда приехал в Москву он начал работать в системе Академии Наук. Он был аспирантом и сразу оказался на виду. Он был способный, серьезный человек и знал английский. Он изучал английский самостоятельно. Довольно скоро стал ответственным секретарем журнала «Проблемы экономики». И вообще, он бы мог стать экономистом, если бы его не пригласили работать в МИД.

К.С. Экономики чего?

А.Г. Отец мог бы стать экономистом в области сельского хозяйства. Его первые статьи были посвящены проблемам развития сельского хозяйства. Тогда ведь стояли проблемы коллективизации, раскулачивания, ну, в общем трудный был период. Президент Академии наук Комаров, известный наш ученый, предлагал отцу поехать работать на Дальний Восток ответственным секретарем Дальневосточного отделения экономики Академии Наук СССР. Отец в мягкой форме отказался. Это было время, когда родилась моя сестра, и решили не ехать с маленьким ребенком. Через некоторое время его вызвали в комиссию, где рассматривалось много кандидатур и среди них был Андрей Андреевич, и он приглянулся. В этой комиссии был Молотов, тогда произошла первая встреча с Молотовым. Среди прочих других взяли на работу еще целый ряд, в будущем, известных дипломатов. Так отец попал в систему МИДа.

К.С. Насколько я могу понять из того, что вы рассказали, он попал туда чисто по личным качествам, не по специальности, очевидно, играло роль и то, что он комсомолец или коммунист?

А.Г. Во-первых, отец не стремился в дипломатию и у него в мыслях не было, что он будет дипломатом. Я это знаю по одному простому факту: отец хотел стать летчиком. И он пошел в комиссию, где должен был осуществляться набор, но ему сказали в комиссии, что уже 25 лет исполнилось, а принимали только до 25 лет и на этом основании отказали. Так он не попал в авиацию. Сказал: прощай авиация. Я думаю, почему именно он был приглашен работать в МИД? Ведь на лбу у него не было написано, что он может стать все-таки, с моей точки зрения, выдающимся дипломатом. Возможно, на членов комиссии произвело впечатление, что он хорошо знал английский язык; сказал им, какие книги читал на английском, возможно, даже говорил с ними на английском; во всяком случае, против его фамилии была поставлена галочка.

К.С. Анатолий Андреевич, но к этому времени у него уже был партийный стаж?

А.Г. Онбыл активным комсомольцем. Молодежь тогда связывала свое будущее с участием в тех грандиозных планах, которые осуществляла страна. Другое дело, как это делалось. Был ли это оптимальный режим, или можно было пойти другим путем. Сталиным была избрана жесткая модель, когда фактически за счет деревни стали решаться проблемы создания советской промышленности. Но нет худа без добра. Если бы не это форсированное создание промышленности в 30-е годы, мне кажется, гитлеровская военная машина нас бы смяла и уничтожила. Чтобы было с нашей страной трудно даже сказать.

К.С. Анатолий Андреевич, а как познакомились ваши родители и где?

А.Г. Познакомились они в 1931 году в Борисове, в Белоруссии. Насколько я знаю, было это так: мама качалась на качелях, папа увидел и влюбился с первого взгляда. Через год появился я. Семья молодых аспирантов жила тяжело. Как мне мама рассказывала, у них был стакан масла на месяц. И меня отправили в деревню. Где, к слову сказать, меня крестили тайком от родителей. Отец, конечно, был атеист.

К.С. Вероятно, приглашение Андрея Андреевича в МИД было связано еще и с тем, что нужны были какие-то свежие силы, потому что очень много дипломатов и сотрудников народного комиссариата иностранных дел были либо посажены, либо расстреляны.

А.Г. Это так, это так. Это было ужасно.

К.С. Скажите, насколько я помню из воспоминаний Андрея Андреевича, перед тем как послать его в первую командировку в Соединенные Штаты, его вызывал Сталин?

А.Г. Вызывал.

К.С. Он рассказывал вам какие-то частные подробности таких встреч?

А.Г. Интересные порой были эти подробности. Вот, в частности, когда его Сталин вызвал в Кремль, и Молотов там был, Сталин посоветовал отцу ходить чаще в церковь и слушать проповедников, потому что они говорят на хорошем английском языке. Отец мой рассказывал, что он еле удержался от того, чтобы его не спросить, Иосиф Виссарионович, а вы-то сами в церковь ходили, чтобы так различать какой у них язык.

К.С. Отец не рассказывал, были у него столкновения со Сталиным?

А.Г. Со Сталиным, по-моему, старались не только не сталкиваться, как вы говорите, но и возражать-то боялись. Но, тем не менее, отец, например, сильно возражал против того, чтобы во время Корейского конфликта, когда встал вопрос о возможности ввода туда войск под флагом ООН, по сути дела многонационального корпуса, а по сути дела, американской армии, легализации этого конфликта под флагом ООН. Но Сталин, как это нестранно, этот совет проигнорировал. В общем, советский представитель не использовал право вето, чтобы остановить распространение военных действий под флагом ООН в Корее.

К.С. Вы помните реакцию отца, когда американцы взорвали атомную бомбу. Вы тогда жили в Америке.

А.Г. Американцы взорвали атомную бомбу 6 августа 1945 года над Хиросимой, а потом был второй взрыв атомного ядерного оружия — 9 августа, уже в Нагасаки. Мы пошли с отцом в кинотеатр. Американцы, после некоторой сдержанности, показали этот взрыв, как было в Хиросиме после взрыва атомной бомбы и в Нагасаки. Мы сидели в кинотеатре “ Транслаб” , как сейчас помню, отец взял меня за руку, очевидно, подумав, что мне страшно эти кадры смотреть, они были очень откровенные. Зал весь притих, американцы притихли, только какие-то жиденькие хлопки раздались, свист, говорили, мол, сброшена такая мощная бомба, теперь япошки, как они их называли, теперь сдадутся.

К.С. И что сказал отец?

А.Г. Отец сказал, это слово я больше от него никогда не слышал: «Ну и жахнули». Вот такое крестьянское слово у него появилось в лексиконе. И после этого мы шли домой, он был очень сосредоточен, даже угрюм.

К.С. Скажите, он был человеком достаточно закрытым и сдержанным и, насколько я помню, на Западе его называли “ господин нет” . Не было это связано с тем, что произошло во время войны с его семьей?

А.Г. Это было связано с тем, что во время второй мировой войны погибли два брата Андрея Андреевича — один в Прибалтике, второй под Смоленском; и ближе к концу войны погибли его братья Алексей и Федор. Третий брат в партизанах был, надорвал здоровье, после войны умер. Отец мне как-то говорил, как война покосила нашу семью: «Представляешь, сколько Громыко не родилось». Это на него наложило отпечаток в том плане, что он еще теплее стал относиться к нам, членам своей семьи. Он был хорошим семьянином, горячо любил нас, детей, очень пестовал. Мне, например, всегда запрещал летать самолетами, хотя сам все время ими летал, тревожился, боялся за нас. Я помню, в Сочи лежу на пляже, вдруг по селектору вызывают меня к директору санатория. Как-то тревожно сразу — что-то дома случилось… Я иду с этими неприятными мыслями. Подхожу к телефону, а в этих санаториях была своя правительственная связь, беру трубку, слышу по телефону голос отца: «Толя, а ты как обратно поедешь?». Я говорю: «Билеты взял на самолет», а отец мне: «Я тебя очень прошу, поменяй их на поезд». Вот такой он был человек внимательный. Меня всегда спрашивал: как ты едешь в Африку вкомандировку? Я говорю: самолетом. Да лучше поездом, говорит он. Представляете, в Африку поездом или пароходом не было тогда такой связи. К.С То есть он дома был совсем не таким, каким мы знаем его в официальной ипостаси?

А.Г. Знаете, если вы посмотрите фотографии Андрея Андреевича, он улыбался не реже, чем другие дипломаты. Но вот что я хочу сказать вам о том времени. Ведь западный мир очень не любит, чтобы первенство за кем-то было, когда появляется человек более яркий, чем их дипломаты; а Андрей Андреевич в то время молодой, красивый мужчина, он был просто звездой. У него голос был очень красивый, не такой шелестящий, безразличный, как у некоторых дипломатов даже совсем недавних, а очень приятный баритон. И вы понимаете, ему стали в печати навязывать образ человека необаятельного, угрюмого. Ведь ему какие только имена не придумывали: неандерталец, человек-йог, человек без памяти, хотя у него была великолепная память. И в конце концов пристало: «господин нет». Он к этому относился добродушно. Он мне говорил: «Слушай, меня называют “ господином нет” , но ведь я от них нет слышал гораздо чаще. А почему чаще? Потому что мы вносили гораздо больше предложений». Вот эта характерная логика, против которой не попрешь; и, действительно, Советский Союз в то время был самый активный. Советские предложения иногда, как из рога изобилия сыпались, может быть, даже слишком часто.

К.С. А каковы были отношения Андрея Андреевича с Хрущевым?

А.Г. Мне кажется, неровные. Он считал, что Хрущев, например, плохо разбирался в сельском хозяйстве, и он мне об этом говорил.

К.С. Скажите, а личные отношения у них были? Выпивали вместе, ходили на охоту?

А.Г. Нет. Отец не выпивал вообще. В этом доме, где я вам даю интервью, на террасе собралось человек 50 гостей, все были ошарашены, потому что на столе не было водки. Многим это покажется бесчеловечным, но это было так. Он просто даже не понимал, что нужно ее иметь. Что надо обязательно поставить, что русское застолье без водки невозможно… Вина были хорошие, коньячок был. Сидели очень известные люди, вздыхали и чувствовали себя не в своей тарелке оттого, что нет нашей водочки.

К.С. Но ведь в силу профессиональных обязанностей приходится выпивать на приемах, обедах┘.

А.Г. Вы знаете, нет. Это миф. Может быть, сейчас выпивают. А в то время не выпивали. В то время с треском вылетали те, кто выпивали. Все знали фразу Андрея Андреевича, что дипломат копает себе могилу рюмкой и вилкой; особенно на рюмку он напирал. Он всегда всем говорил, что нельзя пить дипломату, у дипломата должна быть трезвая голова. И сам не пил. Он любил иногда выпить бокал хорошего вина. Может быть, это у него с детства. Был такой случай, когда в деревне его напоили самогоном, и онсильно отравился. Он мне сказал, чуть не умер от этого. С тех пор у него осталось отвращение к водочному запаху. К.С КогдапроизошелКарибскийкризис, вы с отцом это обсуждали?

А.Г. Да. Карибский кризис был, конечно, очень опасным кризисом в международных отношениях. Его роль в том, что возник этот кризис, была минимальной, хотя можно предъявить ему претензии, что он должен был более жестко поговорить с Хрущевым. Но Хрущев подготовил акцию ввоза ракет на Кубу, игнорируя мнение МИДа. Андрей Андреевич летел с Хрущевым, кажется, в Румынию; он рассказал про свою задумку отцу. Он сказал: «Что вы думаете, Андрей Андреевич, об этом?».

К.С. Они на «вы» были или на «ты»?

А.Г. На «вы». Но, может быть, Хрущев ему и тыкал, но Андрей Андреевич со всеми был на «вы». Так вот: Хрущев, когда они летели, после бесед с нашими военными, в частности, с Родионом Малиновским, который тогда был министр обороны, рассказал вдруг про эти планы. Андрей Андреевич ему говорит: «В Америке будет взрыв». Он сразу оценил последствия всего этого. Это означало, как если бы Америке поднесли к виску заряженный пистолет. В то время, межконтинентальные ракеты только-только начали развиваться и были несовершенны, и не так их много было в Советском Союзе, а тут вдруг такая идея. А идея была — баланс военных сил быстро изменить, если не в нашу пользу, то, во всяком случае, уравнять. Но если не взрыв, то почти взрыв произошел, и разразился жесточайший кризис.

К.С. Не пытался Андрей Андреевич каким-то образом воздействовать на Хрущева, чтобы это все отменить?

А.Г. Он мне говорил так: “ Я считал, что было бесполезно с ним в то время говорить. Я почувствовал, что вопрос Хрущев для себя внутренний решил». Я должен сказать, что, конечно, Хрущев произнес знаменитую речь на 20-м съезде, антисталинскую, — это все можно приветствовать. Но извините меня, Хрущев был самый настоящий вождь и, когда надо было, — диктатор. Как он вел себя в отношении деятелей культуры, когда знаменитое совещание происходило в Кремле, когда он указывал пальцем на Вознесенского, на других присутствующих в зале представителей советской интеллигенции, и называл их агентами империализма. Это смешно было, глава государства ругается на трибуне с представителями интеллигенции. Одновременно с этим он эту оттепель постарался заморозить. После оттепели наступила своеобразная реакция в стране, когда многие реформы, которые намечались, по сути дела не были осуществлены. Самая большая претензия нашему руководству и тому, и нынешнему — ни Хрущев, ни Брежнев, Андропов просто не успел, будем считать, а затем Горбачев, Борис Николаевич Ельцин — не сумели принести в жизнь реформы, которые повысили бы уровень жизни нашего народа.

К.С. Анатолий Андреевич, а вы помните тот день, когда разразился Карибский кризис, как отец себя вел дома?

А.Г. Вы знаете, у меня был в жизни период, когда я был послан на дипломатическую работу. Я все-таки окончил институт международных отношений; у меня был диплом с отличием, потому что от отца передалось стремление к знаниям. Окончив МГИМО и поработав в ряде наших учреждений, я был послан на работу в Англию. Я проработал 4 года в посольстве, сначала первым секретарем, потом советником. Встречался с очень многими интересными людьми и, когда Карибский кризис был, в 1962 году, я оказался временным поверенным в делах посольства. По английскому телевидению нагнеталась напряженность, что советские корабли будут бомбить американские самолеты; регулярно показывали, как были облеты. Отец в это время был в США и встречался с Кеннеди. Затем прошла информация, что Громыко, встретившись с Кеннеди, обманул его и отрицал, что советские ракеты на Кубе. Громыко обманул Кеннеди, американцы не могут ему спустить это и вообще советскому руководству. В общем, вроде война вот-вот будет; ты в Лондоне окажешься под градом советских ракет. Вот такие настроения были. Отец возвращался из этой поездки, после встречи с Кеннеди, и через два дня был объявлен “ карантин” . Они назвали это карантином, по сути дела это была блокада. В том числе, для наших кораблей. Мы тогда считали себя и были великой державой. Нас унизили, кто-то блокировал и не пускал к нашим союзникам… Нам надо было очень сильно свое самолюбие зажать в кулак и согласиться с требованиями американцев. Но это уже другая история. А Андрей Андреевич как реагировал? По пути из Америки была посадка в Шотландии. Когда отец прилетел, я ему рассказал об обстановке в посольстве, что нервничает народ: неужели война? Уступим мы или не уступим, удастся компромисс заключить или не удастся? Отец сказал: “ Не я эту кашу заварил и не мне ее расхлебывать” , — сказал он это в сердцах, очень огорченно. Вы знаете, выстраивается здание мира: кирпич к кирпичу и вдруг — ба-бах! Но, вернувшись в Москву, помогал Хрущеву свести весь этот кризис на нет. Тогда зять Хрущева — Аджубей, Сатиков — главный редактор “ Правды” , все строчили письма Кеннеди, чтобы как-то все это дело спустить на тормозах… По линии КГБ действовали очень энергично. Когда я рассказал отцу о том, что английская печать вслед за американской, обвиняет его в том, что он ругал Кеннеди, он говорит: «Это все чушь». Во время беседы, Кеннеди ни разу не спросил о ракетах. «Кеннеди больше всего, я теперь это понимаю», — сказал Андрей Андреевич, — » больше всего боялся, как бы я не догадался о том, что они знают, что мы на Кубе разместили ракеты». И фотографии, которые Кеннеди держал в столе, советских ракетных комплексов, которые там устанавливались, он так и не вытащил.

К.С. А с Брежневым они подружились еще до того, как Брежнев стал первым лицом, или в более поздний период?

А.Г. Я думаю, что в более поздний период, в ходе совместной работы. Брежнев высоко ценил знания и умение отца вести дипломатическую работу. Его все за это ценили, но, может быть, Леонид Ильич больше других; он целиком полагался на Андрея Андреевича и, может быть, за исключением двух-трех случаев, без него, без МИДа, ничего не делалось; особенно после того, как в 1973 году Леонид Ильич Брежнев ввел сразу Андропова, Устинова и Громыко в состав членов политбюро. До этого, обратите внимание, политбюро, фактически, было чисто партийным органом. Там не было представителей этих сильных элит — дипломатической, военной. КГБ опасались, очевидно, но Брежнев ввел их. Мое мнение, что с 1964 года постепенно, не сразу, конечно, и Андрей Андреевич, и Андропов, и Устинов, естественно, вместе с Брежневым определяли политику.

К.С. Анатолий Андреевич, в 1968 году — это было время Леонида Ильича Брежнева, с которым, как вы говорите, Андрей Андреевич имел дружеские отношения, — была известная история с Чехословакией?

А.Г. Чехословакия — самый не приятный, с моей точки зрения, эпизод в советской внешней политике. Чехословакия, по существу, начала опыт реформ демократизации, к этому надо было присмотреться и прислушаться, но наша партийная верхушка восприняла все это как подрыв социализма. Конечно, подрыв там тоже, в какой-то степени, был, в смысле разрушения старого дома. Но эта коллективная акция тогда, я считаю, некрасивая часть истории советской внешней политики.

К.С. Какова здесь была роль Андрея Андреевича?

А.Г. Самая маленькая. Это были партийные разборки. Как сейчас криминальный мир разбирается, подрывая друг друга. Это была партийная разборка, потому что к советам из Москвы не прислушивались. Не все там шло в идеале, но в Чехословакии можно было спокойно продолжать работать.

К.С. Андрей Андреевич говорил вам что-нибудь в частном порядке?

А.Г. Андрей Андреевич был тогда лоялен в отношении всей этой акции, если бы я сказал что-то другое, я бы покривил душой. Вообще, если ему что-то не нравилось, он молчал. Он не распространялся на эту тему. Дома мы часто спорили о внешней политике, а он сидел и слушал нас очень внимательно. Вы меня спрашивали, может быть, нас прослушивали. Может быть, поэтому он и не говорил ничего о политике дома; может быть, госдачи все прослушивались, я этого не знаю. Я об этом никогда не думал, жить годами дома и считать, что тебя слушают, это, конечно, неприятно. К тому же, Андрей Андреевич так много занимался политикой в своей жизни, что дома он старался о ней не говорить. В последний год, когда он перешел на работу в президиум Верховного Совета, стал главой государства, я с ним беседовал довольно часто о внешней политике; сам пошел на сближение со мной и о многом рассказал. Что и отразил в своей книге “ Андрей Громыко. Лабиринты Кремля” .

К.С. Скажите, его фраза “ если бы я рассказал о том, что я знаю, то мир бы перевернулся” , что имелось в виду?

А.Г. Не знаю. Я не знаю.

К.С. А вы его не спрашивали, в связи с чем он это сказал?

А.Г. Не спрашивал. Есть пласт большой работы, проведенной министром, Андрей Андреевичем Громыко, который задокументирован. Это особая информация под грифом “ секретно” . И «особый», очевидно, если поднять весь этот материал и написать дипломатическую историю этого времени, о котором мы говорим, очень многие раскроются тайны. До сих пор, вы знаете, действует правило, что рассекречиваются те материалы, которые охвачены тридцатилетним сроком, а все, что было в последние тридцать лет, нельзя рассекречивать. Отец знал много, конечно. Если уж я знал много тайн. Как это получилось, я вам рассказывать не буду. Но однажды товарищи подбили меня на то, что я передал деньги представителю одной иностранной державы, который впоследствии стал премьер-министром. Я до сих пор храню эту тайну и не говорю, кому я передавал деньги. То есть я давал обязательства не разглашать государственную тайну, что я до сих пор и делаю. А Андрей Андреевич знал о сотнях тайн.

К.С. Скажите, вы ничего не знаете о его отношениях с разведкой в период, когда он был послом? Вероятно, какие-то вещи он координировал; как раз в это время, когда он был в Соединенных Штатах, была украдена ядерная бомба┘

А.Г. Это миф, что была украдена ядерная бомба. Это миф. Они считают, что какие-то схемы были украдены. но дело Апельгеймера, как такового, не было: просто ему отказали в доверии, так как он руководил изготовлением американской ядерной бомбы. Суть очень простая — нашу атомную бомбу создали наши ученые, я знаю это совершенно точно. Ни одна схема, ни одна формула, даже если они были украдены, не могут сделать возможным создание ядерного оружия. Для этого надо иметь свою фундаментальную науку, иметь такие умы как Сахаров, Курчатов…

К.С. Сахаров в своих воспоминаниях говорит о том, что его вызвали в КГБ и дали листочек с какими-то там формулами, узлами. Он спрашивает, почему такой мятый? А его вынесли в трусах. Все-таки, что-то через Андрея Андреевича проходило?

А.Г. Я не думаю, что посол втягивался в агентурные игры. Это все-таки была нелегальная работа, от нее послы держались в стороне. Послу выехать на место встречи или забрать потаенный документ из ящика — это не их работа. Их работа аналитическая, их работа политическая, а не агентурная. Но разведка у нас, я подчеркиваю, во время Второй мировой войны была очень сильная. В Германии она была разгромлена, но на Западе это была очень сильная разведка, и мы узнали об атомной бомбе не во всех деталях, но мы знали об этом. Манхэттенский проект в США был настолько засекречен, что в 1949 году не появилось бы атомной советской бомбы, если бы не было у нас таких ученых, как Сахаров, Харитон, Курчатов. Информация об украденных схемах появилась из-за нежелания Запада признать, что в Советском Союзе что-то могло быть сделано не хуже, чем у них. Так вот: шок у них был оттого, что в 1949 году в конце августа, мы взорвали свою бомбу, кажется 28-29 августа. Взорвали и объявили об этом в сентябре. Они считали, что это невозможно, и стали утверждать, что мы полностью выкрали атомную бомбу у них. На самом деле, я думаю, были какие-то агентурные данные, которые помогли Советскому Союзу создать атомную бомбу, но на 90% это было наше детище. Я хочу сказать о том, что ведь водородную бомбу мы создали раньше американцев.

К.С. Да, в 1952 году.

А.Г. И ракеты наши долгое время были лучше американских.

К.С. Анатолий Андреевич, вернемся все-таки к деятельности Андрея Андреевича. Скажите, история с Афганистаном, тогда он был членом политбюро, т.е. принимал участие в решении подобных вопросов, какова была его роль в этой трагической акции?

А.Г. В этой акции его роль была арьергардной, он, как мог, стоял до последнего, чтобы этого вмешательства не было. Потому что, по своей природе, дипломатия теряет все, когда начинаются военные действия. В этом, в большей степени, были заинтересованы наши военные, потому что надо было испытать наше оружие в действии. В этом были заинтересованы, наверное, наши идеологи, потому что появилась бы еще страна социалистической ориентации. МИД, у которого к тому времени стали выстраиваться нормальные отношения с Западом, шли важные переговоры, зачем МИДу нужна была вся эта катавасия? Почему мы вмешались? А вмешались потому, что президент республики Афганистан Тараки вместе со своей семьей был задушен в постели. Это было зверское убийство лидера дружественного нам государства, который за три месяца до этого убийства встречался с Леонидом Ильичом.

К.С. Это же совершенно другая держава, это другая страна, почему мы лезем со своим уставом?

А.Г. К сожалению, роль супердержавы, великой державы заставляет иногда лезть, чтобы свои периферии охранять. Вот заметьте, американцы ведь лезут гораздо чаще нас. После американских вмешательств — очень жестоко расправились с маленькой страной Гранадой.

К.С. Но речь идет о том, каково было отношение Андрея Андреевича к этому?

А.Г. Я вам должен сказать, ошибка основная была не в том, что ввели войска. Было бы странно, если бы Советский Союз не вводил войска. Мы — великая держава, наши геополитические интересы требовали такого ввода. Но надо было быстро оттуда выходить. Если вы помогаете режиму, ввели войска, и войны там никакой особенной не было, за исключением схватки за дворец Амина. То надо было правильно оценить ситуацию и принять правильное решение. И через год, максимум, выводить войска из страны, режим которой сам себя не может защитить. Вот эта правильная внешняя политика.

К.С. А как в этой связи воспринимались переговоры Андрея Андреевича с западными партнерами, если была выдвинута совершенно идиотская версия о том, что правительство Афганистана попросило само себя свергнуть?

А.Г. Вы знаете, что они попросили защитить режим Тараки. Они обращались к нам 12 раз, 12 раз мы отказались помочь им, а на 13 раз вмешались, помогли. Был уничтожен Амин. √ Почему? Во время одной из проверок, по сведениям полученным из разведки, выяснилось, что Амин является двойным агентом: то есть он и на нас работает, и на американцев. Поэтому мы перестали доверять Амину.

К.С. Ну и еще один вопрос, имеющий прямое отношение к карьере Андрея Андреевича, — известный полет корейского самолета, который был сбит над Дальним Востоком. Как Андрей Андреевич к этому отнесся, что он пытался сделать, чтобы оправдать нашу позицию?

А.Г. В то время, точка зрения советского руководства, в том числе и Андрея Андреевича (это, может быть, сейчас прозвучит непонятно нашим слушателям и даже, может быть, кое-кто улыбнется), что граница Советского Союза священна и неприкосновенна. Это решало многие вопросы: залетал к нам американский самолет, если он не подчинялся, его сбивали; залетали к нам японские самолеты или корейские, если они не подчинялся, их сбивали. Но на Дальнем Востоке был особый случай, потому что летел громадный гражданский самолет. Сбивать его, конечно, было нельзя. Но весь ужас в том, что перед этим, на Дальнем Востоке, на границе, такие нарушения происходили многократно. И американские разведывательные самолеты подлетали к нашим границам и улетали, иногда углублялись. Все это делалось для того, чтобы определить нашу систему радиолокационной обороны. Гражданский самолет, во-первых, шел вместе с каким-то разведывательным самолетом. Кроме того, до этого уже упустили несколько разведывательных самолетов, был приказ по армии на уничтожение. Я уже говорил, что когда отец был огорчен чем-то, он замолкал. Замолкал человек, и я знал, что что-то случилось. Это обычно было, когда кто-то сбегал: видный какой-то наш разведчик или дипломат. Как с Боингом: он молчал, я знал, что что-то случилось. Потом он рассказал, что наши военные (еще до того, как это появилось в печати) сбили большой самолет, он оказался гражданским. Он говорил это с чувством досады, потому что по природе своей дипломат думает о том, как решить политическую проблему, а не создавать дополнительные препятствия. Боинг, этот корейский самолет, сбитый при весьма загадочных обстоятельствах, ведь не только КГБ, но и Сеул сделал все, чтобы замять это расследование. Вообще история с Боингом это загадка, а разгадка Боинга еще не расследована.

К.С. В дипломатическом отношении были последствия для Андрея Андреевича? А.Г. Он чуть было не подрался с госсекретарем Шульцем. Они буквально за грудки друг друга схватили на встрече. Мне отец говорил, что главное — не понравиться партнеру, а чтоб партнер понял, что вам нравится в нем, а что не нравится. Это было на мадридской встрече с очень важной повесткой дня, где должны были решаться проблемы разоружения, европейской безопасности. И вдруг — бац! Сбивают самолет, гибнет американский конгрессмен. Андрей Андреевич едет на эту встречу, и, так как многое в этом было неясно, мы не хотели обсуждать это с американцами, тем более, что Шульц приехал с обвинительной речью в наш адрес. А ведь существует правило: два министра обсуждают то, о чем они договорились в повестке дня. Когда Шульц встал и начал, в нарушение повестки дня, произносить обвинительную речь в адрес Советского Союза, то Андрей Андреевич его прервал и сказал, что он это обсуждать не будет. А Шульц говорит: «У меня есть указание президента». Андрей Андреевич говорит: «У меня есть указание Андропова не обсуждать это». Вот так они стояли, как два петуха, друг против друга. Это был, пожалуй, самый острый момент в дипломатической деятельности Андрея Андреевича, потому что он очень большое внимание придавал советско-американским отношениям. Это была проблема номер один в его деятельности. Они с Шульцем чуть не покинули конференцию.

К.С. Вы говорите, что они чуть ли не подрались?

А.Г. Это немножечко преувеличение. Я не думаю, что дело дошло бы до рукопашной. Они стояли, как два петуха, готовые ринуться в бой, у отца очки слетели, он кулаком по столу ударил. Это мне Суходрев рассказывал, который присутствовал на этой встрече, очень хороший переводчик и дипломат, потом стал известный. Вот это был острый момент, но трезвость, все-таки, взяла верх, и Шульц и Андрей Андреевич, успокоившись, продолжили переговоры, и встреча все-таки состоялась в Мадриде и была полезной.

К.С. Скажите, известно, что Андрей Андреевич сыграл важную роль в момент прихода к власти Горбачева. В чем она заключалась?

А.Г. На заседании политбюро, когда вопрос решался, он пресек другое развитие событий, потому что в то время была идея выдвинуть Гришина или Романова. Но Андрей Андреевич поддерживал Горбачеваи сказал: «Я предлагаю на пост генсека Михаила Сергеевича Горбачева», тем самым поставилчленов в политбюро в ситуацию, когда они должны были возражать. А на политбюро возражать члены политбюро друг другу ох как не любили, это значило — превратиться в противников, а уж по такому вопросу, как избрание генсека… И Андрей Андреевич, сказав это, как ледокол, проломил сразу лед в пользу, так сказать, секретарства нашего Михаила Сергеевича. Но Михаил Сергеевич, попав на этот пост, не оправдал доверие, Андрей Андреевич был в нем разочарован. Не по Сеньке оказалась шапка государева, не по Сеньке.

К.С. Анатолий Андреевич, а кем дружил отец? У него были близкие отношения с Брежневым…

А.Г. Я вам так скажу. В политбюро они друг с другом не дружили. Они могли друг друга уважать или не уважать. Работа в качестве члена политбюро исключала тесную дружбу.Отец очень уважал Добрынина Анатолия Федоровича, как дипломата; Корниенко, своего первого зама; Василия Васильевича Кузнецова — они были если не его близкие друзья, то, по крайней мере, друзья по работе, это уж точно. Отец очень любил Александровых — Григория Александрова и Любовь Орлову. С Любовью Орловой мы бродили часто по поселку, она с громадной овчаркой ходила, в белых перчатках, даже в сильный мороз она не носила варежек, а в белых перчатках, мне это запомнилось. Была веселая, общительная и хорошая. В этом доме бывал Борис Ливанов, великий актер. Я очень любил Ливанова и Евгения Казимирова. Черкасов у нас бывал.

К.С. А чем увлекался батюшка?

А.Г. Из художников он любил Илью Глазунова, он считал, в его картинах, дух русской истории присутствует. Читать любил. Охоту. Плавание очень любил. Для него была радость приехать на юг, и три раза в день он купался. Делал отметки своим любимым синим карандашом: количество заплывов подсчитывал, и даже когда звонил Брежнев по телефону, по вертушке, он говорил, ну пусть подождут, я же плаваю, человек приехал поплавать, а его зовут к вертушке. Любил плавание. По-настоящему любил живопись.

К.С. А воспитанием он занимался или у него времени не было?

А.Г. Воспитанием занимался, особенно когда я уезжал на работу за рубеж, в Лондон. Его воспитание было очень строгим. Во-первых, повторил свою истину, что дипломат роет себе могилу рюмкой и вилкой. И потом, он сказал: главное в жизни уметь слушать. Если ты слушаешь людей, ты впитываешь в себе новое, познаешь многое и принимаешь более правильное решение. Если говоришь ты сам, а тебя слушают, то ты отдаешь, ты от этого умней ни на йоту не станешь. «Умей слушать», — он говорил.

К.С. Выпивать он не любил, а что он закусывал?

А.Г. На юге очень любил копченую рыбешку, которую мы ловили в Черном море. Он очень любил рыбутакую, знаете, нежную, вареную, не соленую. Но больше всего — сушка с вареньем и чай. Сырники очень любил. Гречневую кашу любил. Вообще-то такая у него крестьянская закваска осталась. На приемах он тоже мало ел, в общем, человек был выдержанный и сдержанный.

К.С. А к американской еде как он относился, когда вы жили там?

А.Г. Нормально. Однажды и мы заказали в гостинице “ Плаза” блюдо, которое я с удовольствием съел, мне показалось, что это очень нежная курица. А он смеется и говорит: «А ты знаешь, что ты ел?». Я говорю: «Нет». Он говорит: «Лягушачьи лапки». Так что, иногда он мог быть и гурманом.

К.С. Как он относился к Америке и к людям?

А.Г. Он больше всего уважал президента Рузвельта, очень ценил представителей американской культуры. Он встречался и с Чаплином, и с Орсом Уэллсом, который поставил “ Вторжение марсиан” ; он встречался с Мэрлин Монро, в одном из кинотеатров она его окликнула, и он с ней побеседовал на ходу, больше у них встреч не было. Отец был очень красивый человек, очень красивый. Был такой случай, как он к Америке относился. Однажды мы сидели там, где резиденция была советского представительства в ООН, к нему обращаются через помощника с просьбой дать интервью: он отказывает одному, второму, третьему. На моей памяти пять обращений было, и он отказал. Я ему говорю: почему ты всем отказываешь? А он говорит: «Понимаешь, я на 99-и фотографиях им буду улыбаться, а они поместят ту, где я не буду улыбаться». У него было неприятное чувство, что его хотят изобразить в газетах в неприглядном свете. Андрей Андреевич — это был образ интеллигентного, знающего человека, который смеялся не реже Раскина, не реже Хьюма, не реже других английских и американских официальных лиц. Но на Западе клише очень распространены, в отношенииособенно бывших советских руководителей, а теперь и российских: или ты герой, или пьяница, или ты мошенник, или ты вор. Отмыться от такого клише на Западе очень трудно. И все-таки на Западе его уважают. Вот сейчас было его 90-летие и Киссинджер, и Вэлс, и Андриоти прислали много писем в адрес МИДа, где очень хорошо отзываются об отце, как о профессионале. Так что был у нас в истории министр в 28 лет. Только граф Нессельроде был дольше, был богатым человеком. А Андрей Андреевич богатств не накопил никаких. Все эти разговоры о каком-то золоте КПСС — все это неправда. Нет никакого золота КПСС. Руководство того времени можно за многое критиковать, но только не за то, они были казнокрады и это уже хорошо.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*