Воспоменания о Рыкове А.И. его дочери

aleksei rykov
В молодости Рыкова Саратов был «ссыльным городом», местом где отбывали ссылку за политические взгляды. В городе было несколько революционных кружков, в работе которых Рыков принимал самое активное участие.

Рыков Алексей Иванович.

Советский политический и государственный деятель. Родился в 1881 году в Саратове. Участник трех революций. Нарком внутренних дел в первом советском правительстве. Председатель Совнаркома СССР.

В 1937 году исключен из партии. В том же году арестован. В марте 1938 года по делу «Правотроцкистского антисоветского блока» приговорен к расстрелу. Реабилитирован посмертно в 1988 году.

Рыкова (Перли) Наталья Алексеевна.

Учитель словесности. В 1938 году репрессирована, реабилитирована в 1957 году. Живет в Москве.

Константин Смирнов. Здравствуйте! На канале НТВ “ Большие родители” , программа, в которой мы встречаемся с детьми известных семейств, они рассказывают нам о своих близких, о людях, которые их окружали, о своем времени.

Сегодня мы в гостях у Наталии Алексеевны Перли — дочери Алексея Ивановича Рыкова, крупного государственного и партийного деятеля СССР первых лет, начиная с 1917 по 1938 год. Наталья Алексеевна, давайте вспомним ваши детские годы. С каких времен вы начали себя осознавать, помните своих родителей…

Наталья Рыкова. Первое, что я сознательно увидела, — это была церковь Спаса на Бору, во дворе Большого дворца; мы жили в детской половине Большого дворца вместе со Свердловыми, Осинскими и Кабахидзе, четыре семьи — коммуналка большая — это были когда-то детские покои царские. Мы переехали в Кремль в 1918 году. У меня была в свое время справка, когда я доказывала, что имею право жить в Москве, вернувшись, представьте себе, что я справку получила из Кремля, в которой было написано, что с 1918 года прописана такая вот особа…

К.С. Скажите, где жили до Кремля, ведь Алексей Иванович в правительство вошел и очень быстро из него вышел √ демонстративно, это еще в 1917 году?

Н.Р. Это в 1917 году. Он был в первом правительстве назван сразу после Владимира Ильича Ленина, как нарком внутренних дел. Но очень скоро, когда поднялся вопрос, что в правительство должны войти другие революционные партии: эсеры, меньшевики и другие, то Алексей Иванович был в числе тех, кто подписал этот протест. И их исключили из Центрального Комитета.

К.С. Если вы помните себя с пяти лет, вы, наверное, помните и Ленина?

Н.Р. Вот Ленина я не помню. Вы понимаете, мои родители были своеобразные товарищи, они меня за собой по таким местам не таскали. Мать вообще держалась, как сказать, на своей ступеньке, никогда не шагала выше нее, так было принято. Слава Богу, она член РСДРП с 1903 года, а до этого она еще была членом южнорусской группы учащихся, так что ей хватало своей революционной деятельности выше головы, ей не нужно было ничего занимать у Алексея Ивановича. Вот что я помню отлично, что Алексей Иванович, опять же был чрезвычайно болен, у него был инфаркт. И все мы ходили, конечно, на цыпочках и знали, что очень сильно серьезно болен отец. Накануне раздался телефонный звонок, мама взяла трубку, слушала и у нее покатилась слеза. Я не видела слез у матери — не до, не после. И она, ни звука не говоря, прошла в спальню, закрылась там. Ничего нам не говорили детям, абсолютно. Но рано утром, видимо, мы завтракали, и просто все обомлели: открылась дверь, и вышел Алексей Иванович — в высоких зимних сапогах, валенных, в куртке теплой. Как это так: на днях его опускали в ванну на простыне, тут он на своих ногах. И он уехал куда-то. А когда мы пришлив школу, там объявили, что умер Ленин. И вот — это общеизвестно, что после смерти Владимира Ильича на электросанях туда поехала группа. Отец поехал вдогонку, уже на другое утро. Вот тогда мы узнали, что умер Ленин. Нас повезли в колонный зал Дома союзов. Нам приказали обернуть ноги газетами, валенки одели, и нас повезли в колонный зал, и мы там, конечно, в отдалении стояли, так что это было, а живого Владимира Ильича я не помню…

К.С. Вы помните, кто жил в Кремле, как выглядела ваша квартира?

Н.Р. Простейше выглядела.

К.С. А сколько комнат было?

Н.Р. На нашу шарагу довольно большую была одна комната, разгороженная на две. Это разгорожено было еще в царское время, шкафами такими высоченными. С одной стороны — мы, девчонки были, а с другой стороны — Фаина Ивановна со своим мужем, Владимиром Ивановичем; потом была родительская комната и столовая общая. Потом Клавдия Тимофеевна Свердлова передала Алексею Ивановичу кабинет Якова Михайловича — его не было какое-то время, и она сочла это нужным передать кабинет Алексею Ивановичу. В подвале была кухня и на правой же стороне — буфетная, большие буфеты встроенные. А потом сделали еще кухню.

К.С. Кухня была общая?

Н.Р. Конечно, конечно. Так вообще жизнь была общая. Вот дети все всегда были вместе, и всегда в нашей квартире было полно детей, разных возрастов, у Свердловых, значит, два возраста было — Андрей, старший сын был и дочь Вера. У Осинских — двое детей маленьких, старший, Дима, погиб, расстреляли чуть ли не на глазах матери, в 1937 году, чудный Димка, он был товарищ Андрея Свердлова, и двое маленьких. У нас, значит, нас была куча: мы, три сестры, и еще сын Федынского, профессора, доктора, тоже у нас проживал, потом появился Сеня, племянник мамин, ее брата Филиппа. Так что народу всегда было много и детей было много.

К.С. Наталия Алексеевна, а ваши родители, крупные партийные и государственные деятели, они занимались вами?

Н.Р. Знаете, в общем-то, они мало со мной занимались, потому что их целыми днями не было: ни отца, ни матери. У нас были няньки — это своим чередом. Причем у Свердловых была она же и уборщица, и у нас была — Анна Харитоновна. Они с нами управлялись. Но летом, особенно на даче и в отпуске, и в выходные дни все-таки родители с нами занимались. Плавать нас учили жестко: бросали в воду посредине реки. И плавали мы все отлично. Мы все водные были. Потом уже, когда дошло время до того, что родители ездили в Крым, и брали нас, то мы плавали как безумные — далеко и много. Мы с отцом вообще рисковали, входили, когда висели черные шары около Ривьеры — нельзя входить в море, бывали бури, волнения. Мы с ним ходили и плавали, причем у нас были разные с ним манеры: он как волжанин и ныряющий, нырял под волну, а я маленькая и легкая — я на волну прыгала. Старались, чтобы мы занимались спортом, не говоря о том, что участок дачный со всем, что там росло, цвело и зрело, был разделен между детьми — у каждого был свой участок, за который надо было отвечать, и на котором надо было работать и держать его в порядке. Готовили у нас редко, правда, только когда приезжали родители, в воскресенье, а то из соседнего Дома отдыха брали готовые обеды. Мы ходили, каждый был день, кто должен был идти за обедом, кто дежурит, кто посуду, кто убирает. Не было никаких кухарок. С нами жила на даче Фаина Ивановна — тетя, сестра Алексея Ивановича, и больше никакого. Единственное, когда бывала большая стирка, приходила прачка, но нас заставляли, такой был порядок, что полоскать белье ходили мы. Была большая корзина с двумя ручками, шест, мы несли это белье на берегреки, полоскали. Нам говорили, что не потому вам не даем стирать, что это трудно, а потому что вы плохо сделаете. Вы еще не сумеете, как следует постирать, а прополоскать сможете. А когда постарше стали, и когда я была в вузе, то мы с отцом были большие друзья. Мы с ним бесконечно ходили в театры, он был большой любитель театра, еще со студенческих пор. Тем более, мама у нас все время училась, я училась, и она училась; я кончала вуз, она кончала академию. Она же врач была, работала над трудами Спинозы по поводу естественных вещей. Она пишет сестре, что она хорошо закончила, но, между прочим, Наталка тоже сдала на отлично все — это я, между прочим, вот такие вот были штуки. А насчет Спинозы сейчас случайно маленький штрих, пустяковый, но характерный. Я уже студенткой была, мне понадобилось что-то Плеханова, а книги были так распределены, что сочинения Плеханова стояли у нее в шкафу. И я налетела на совершенно неожиданные для себя вещи: чудные два томика Блока и Анны Ахматовой, томик «Четки» — черная с золотом обложка. Пришла матушка, и я ей это дело предъявила: «Что ж мам, у тебя, оказывается, есть Ахматова и Блок». Она очень рассердилась. Она вечно сидела за столом, работала в очках, очки она не клала, а поднимала, у нее были пышные волосы и ей мешали очки, она подняла очки на волосы: «А ты что думаешь, что я всю жизнь только Спинозу читала…» Она была оскорблена в лучших чувствах.

К.С. Наталья Алексеевна, скажите, а кто еще жил в Кремле?

Н.Р. Сейчас я вам всех перечислю. В детской половине я уже вам сказала. Сталин устроил интересную вещь: он отдал свою квартиру в принцевых покоях — это продолжение Оружейной палаты, он там жил. Но ему что-то не понравилось или он уже дальний прицел какой-то имел, короче говоря, он отцу передал эту квартиру, он был инициатором. Но у нас был большой народ и мы туда переехали, это был 1928 год. Большущая была квартира, и одна комната вообще стояла пустая. Кто-нибудь ночевал, кто приходил или приезжал. Вообще насчет гостей, понимаете, как-то они общались иначе, в гости к друг другу не ходили. Где-то они виделись — на собраниях, на заседаниях, Бог их знает, а вот если приезжали люди откуда-нибудь, из Сибири, скажем, приезжал, Сырцов, он в Сибири работал. А так, в общем-то, в гости к друг другу не очень-то ходили. Да ведь у них же как, отец приходил пообедать, смотрел на часы и говорил: «Через десять минут начнется Совнарком. Вы меня через семь минут разбудите». У него была такая счастливая особенность и способность: он мог прилечь, тут же уснуть на две, три, пять минут. «Через пять минут меня разбуди, там будет Совнарком», вот так. Так что придут, поедят — и опять нет ни матери, ни отца. Но когда уже постарше стала я, то, конечно, стали общаться, а потом очень подружились. Уже перед институтом, наверное, и я теперь только узнала, буквально в этом году, что Алексей Иванович, который так гордился своей, так сказать, принципиальной независимостью ни от каких блатов, знакомств и прочее, однажды обратился в общество старых большевиков с заявлением о том, что он просит помочь ему определить его дочь на рабфак имени Бухарина, вот такая комедия еще тут была. Я сейчас разъясню, в чем тут дело. На рабфак принимали только рабочих, а я дочь служащего. Ему пришлось подать заявление, и общество старых большевиков дало ему такую бумажку и каким-то образом способствовало тому, чтобы я поучилась полтора года на рабфаке. А дело в том, что ведь над нашей системой образования чудили много, и когда я окончила семь классов школы, уже больше никакой школы нет, сестры двоюродные, которые с нами жили, они немножко раньше закончили семь классов и тогда в школе были курсы.

К.С. Так и после седьмого класса больше вам образования уже получить было невозможно?

Н.Р. Да. Уже надо было идти на специальное. И очень многие шли, вот моя подружка Вера Свердлова пошла на завод, тогда это было модно, придерживаться линии среди этих людей. У Свердловых это определенно было — надо идти на производство, становиться рабочим. Я говорю: «Вот интересно: ну ты два года проработаешь на заводе, живя с матерью в кремлевской квартире на кремлевском пайке, ты что, рабочей станешь, у тебя будет психология и умозрение рабочей, что ли? Ведь нет же». Это нечестный путь. Были такие, которые шли, скажем, дочка Ногина пошла на курсы английского языка. Это можно понять, а идти на завод?.. Все Подвойские пошли на завод — это же железобетонное. У нас было такое выражение в семье, но не только в семье, это было распространено в определенных кругах: были большевики железные, а были железобетонные; вот железобетонные… Мои железные железобетонных не любили и не уважали.

К.С. А кто были железобетонные?

Н.Р. Клавдия Тимофеевна Свердлова была железобетонная, было много их. Это часть, которая шла со Сталиным потом, это все железобетонность, конечно. А мои это дело не признавали, и когда мне пришло время, седьмой класс я окончила, я решила на рабфак, а на рабфак не берут. Отец служащий и мать служащая — дочь служащих.

К.С. Наталья Алексеевна, вы помните момент, насколько я понимаю, это был 1924 год, когда Алексей Иванович стал главой правительства┘

Н.Р. Я помню, помню. Помню потому, что среди нас был старший человек — сын Свердлова- Адька, потом он служил в НКВД и вообще уже с ним были совсем другие дела и отношения, а, значит, мы сидели все дети, все в кабинете Алексея Ивановича, бывшем кабинете Якова Михайловича, в детской половине и Адька брал трубку, время от времени куда-то звонил и спрашивал: кого все-таки выбрали, кого выбрали, потому что там было колебание между Каменевым и Рыковым, и в какой-то момент Адька сказал: ну хорошо, прекрасно, хорошо Алексея Ивановича выбрали. И мы продолжали свои детские занятия, на нас это не произвело совершенно никакого впечатления. А жена Осинского кому-то потом рассказывала, что когда Рыков стал председателем Совнаркома, что переменилось? Она сказала: к их двери положили один половичок.

К.С. Наталия Алексеевна, вернемся назад, кто еще жил в Кремле, кого вы видели?

Н.Р. Под нами жили Дзержинские, Владимирские, потом Сырцов туда переехал; жили Каменевы, Демьян Бедный с семейством; в офицерском корпусе жили родственники Владимира Ильича — Ульяновы, жили Лепешинские. На втором этаже жил Енукидзе, Томские. Орджоникидзе жили в бывшей сталинской квартире около самых Троицких ворот — это общеизвестно, это Барбюсом описано, когда Сталин ушел в бывшую ленинскую квартиру, в здание этого Сената. Молотовы жили в офицерском корпусе. Могу сказать, что один раз я там была, потому что Жемчужина Полина Семеновна благоволила ко мне и благоволила к Алексею Ивановичу. Для чего, почему — она женщина умная и хитрая, что она имела в виду — я не знаю, но мне, во всяком случае, она говорила о том же, когда Алексей Иванович не был председателем Совнаркома, что вот как она к нему хорошо относится, как она его ценит. Один раз пригласила меня показать дочку. И я ушла оттуда в шоке. Ничего подобного в квартирах я не видала, хотя я бывала в Кремле во многих квартирах. Я обалдела от всего: когда она меня привела в столовую, я вспомнила тут же «Воскресенье», как Нехлюдов приходит к своей невесте. Вы помните эту обстановку великосветского салона и тут также. С одной стороны — стол с этажеркой, заставленный закусками, но там, конечно, балыки, икра и все, что только можно себе представить. С другой стороны — между окнами такой же стол с этажеркой, у нас был точно такой же стол с этажеркой, но только у нас были книги, а там было все для чая: и пирожные, и печенье — в общем, полно… Сновали люди в белых халатах. У нас тоже была кремлевская уборщица, родная, любимая моя старушка Анна Матвеевна, фактически хозяйка дома, потому что я была мала, а маме было не до хозяйства, она держала дом. Например, для отца обед ставился на кирпичи, электрическую плитку, чтобы, когда он войдет, уже все было горячее, у нас не готовили, конечно, а брали готовое из столовки. А у Молотовых три повара было всегда, у них готовили — для нее одно, для него — другое, я ошалела от этой обстановки. Огромная, колоссальная комната — детская, где, девочка играла. Рядом комната, где спала она и ее бонна. В общем, великосветская обстановка, ни укого такой не было, поверьте, я бывала и у Томских, и у Сырцовых, и у Винокуровых, у многих. Конечно, мебель была везде хорошая, кремлевская старинная мебель, но Господь с ней, никто ею не гордился и никто ею и не стеснялся, жили как жили.

К.С. А Сталина вы знали?

Н.Р. Да. Имела честь неоднократно беседовать. И даже один раз обокрала его.

К.С. Как это, расскажите, пожалуйста?

Н.Р. С Ольгой Ногиной сотворили вместе. Это было, видимо, в 1927 году. Зачем и для чего, вы меня убейте сейчас, я не знаю, для чего мы это сделали. Наверное, мы выразили свою нелюбовь, что ли, к нему и свое плохое отношение… Он приехал в Сочи к отцу моему на дачу, Гриновка, тогда уже жили на отдельных дачах. Приехал Сталин, почему-то говорить с отцом. До сих пор не знаю, тогда ли произошел известный разговор, который мать мне передала потом относительно «руководить вдвоем» или в другое время, я не знаю. Сталин предложил: «Будем руководить вдвоем»; мне мать сказала за день до ареста и сказала мне, что отец отказался, и после этого все и началось и все и пошло… Приехал Сталин, и куда-то они делись. Его поселили наверху. Когда они все ушли, мы с подружкой, одиннадцатилетние девчонки забрались в комнату. Зачем? — убейте меня, не знаю. Никаких целей и договоренностей не было. Мы открыли письменный стол, в нем был табак, гильзы и папиросы набитые. Мы вытащили все это хозяйство табачное на крышу через окно, а окно выходило прямо на крышу, и что мы там с этим делали — неизвестно, сами мы не знаем. Но интересно и характерно, намникогда никто ничего по этому поводу не сказал. Как будто ничего не было и я не знаю чем это объяснить. То ли они решили такую воспитательную произвести пробу что ли? Сталин не сказал никому ничего, что ли? И ничего никогда нам никто не сказал.

К.С. А позднее вы встречались со Сталиным?

Н.Р. Да-да. Когда шел 15-й съезд партии — это 1927 год, в нашей квартире собрались члены политбюро, за исключением троцкистов. Они дела какие-то решали. В таких случаях маманя поступала так: она мне дала поднос с мандаринами, большой поднос, кремлевский, и пихнула меня в эту комнату — это значило, что я должна обойти всех этими мандаринами деловых людей. И я жестко выполняла эту задачу. Но когда я подошла к Кобе, это Иосиф Виссарионович Джугашвили, он взял мой нос двумя пальцами и, пятясь, пошел вокруг комнаты, ведя меня таким образом за собой. Мы обошли всю комнату, и ни один человек за меня не заступился, ни один. Все за шутку приняли, но я обиделась смертно. До сих пор во мне обида жива. Я затаилась, не пискнула, нимявкнула, ни вырывалась; я прошла до самой двери и ушла с этим подносом. И матери не сказала, что меня там обидели. Но в душе я это затаила и до сегодняшнего дня во мне это сидит. А потом были такие отношения. Мы встречались иногда в ложе Большого театра. Это была правительственная ложа, у нее был отдельный вход, отдельный подъезд; там можно было и чаю выпить, и туалет там был. Была, конечно, охрана, но, кроме того, что туда ходили большие люди, и мы, букашки, ходили, я ходила часто, я была театралка вместе с отцом. Капельдинеры знали меня по имени. Я ходила туда свободно. И, конечно, иногда на них натыкались. Однажды была встреча отца со Сталиным, очень тяжелая и неприятная. Сталин пришел со всей своей камарильей, и очень грубо разговаривал с отцом. И я на своего же отца рассердилась и обиделась: почему он разрешает так с собой разговаривать… Мне казалось, что он не должен был уходить в угол и плевать на них, так сказать. А еще были встречи такие: была одна встреча, я не помню каким образом, было несколько человек, и Сталин меня задел чем-то… Спросил, что я учусь, что ли; на тему учебы я разразилась большой тирадой, что учителя загнаны в подполье буквально, что в наш институт никто не хочет идти учиться, потому что у нас низкие стипендии, потому что учителя зарабатывают очень мало, никто не хочет быть учителем, и из-за этого получается, что в наш институт уже идут те, кто ни к чему больше не годится. Вот на эту тему я развела турусы на колесах, нахальная девчонка была; и еще рассказала, что брат моей подружки передал мне свою дипломную работу, чтобы я поправила орфографические ошибки, — там корова была написана через “ ять” , то есть там не было живого места; я сказала, что кончает человек вуз, причем человек из нашего коллектива, из нашего круга, вы будете посылать за границу какого инженера, а он свой язык не знает, он на своем языке писать не умеет┘ Отец отошел в сторону, ни звука его не касается… Прошло время. Я была у своих подруг в общежитии, мы вместе с ними занимались или я в гости пришла. И вдруг снизу вахтерша говорит, что Наташу Рыкову к телефону. Боже, что такое? У нас не бывало таких выступлений родительских, и я пошла. Это Алексей Иванович, говорит: “ Хорошо, что ты там. Поздравляю вас, мы сейчас приняли на Совнаркоме постановление насчет зарплаты учителей и студентов” . Сталин был хитрый, он слушал, глас народа, тем более у такого прямого народа, которому нечего было, так сказать, скрывать, кривить душой. На этом мои взаимоотношения с великим вождем остановились до тех пор, пока он меня не послал туда, куда Макар телят не гонял.

К.С. Наталья Алексеевна, давайте вспомним самый страшный период в жизни вашего семейства…

Н.Р. Вы знаете, я не помню и не могу вам ничего сказать, до той минуты, когда отец был снят с поста наркома связи.

К.С. Вы по-прежнему жили в Кремле?

Н.Р. Нет. Мы уже жили не в Кремле. Мы переехали в конце ноября 1936 года.

К.С. А как это происходило?

Н.Р. А происходило так: ваш покорный слуга была одна дома, зазвонила вертушка среди бела дня. Я подняла трубку — это был начальник хозуправления ВЦИКа Горбунов, и он мне сказал: «Наташа, вот ты все хотела из Кремля переехать, тебе все это тягостно было, так вот передай родителям, что для вас есть квартира, приготовлена в доме на Набережной».

К.С. Как родители это оценили?

Н.Р. Переглянулись мы все трое, без звука. Только переглянулись. Все было понятно. Я ушла в свою комнату и легла на диван, у меня покатилась слеза. Это очень смешной фокус: у меня был кот рыжий, он вскочил ко мне на диван, прошествовал по мне, подошел к лицу и слизнул слезу, напряжение прошло. Стали готовиться к переезду. Подготовка была в двух, так сказать, позициях или направлениях: первое — это невероятное количество книг Алексея Ивановича, причем очень старых, растрепанных; и второе, после того, как Алексея Ивановича сняли с поста председателя Совнаркома, к нам на квартиру привезли, я не могу назвать точное число ящиков — длинные огромные ящики, грубо сколоченные, ящики с его архивом. Это были папки, аккуратнейшим образом сшитые… Отец что-то выбрасывал, что-то рвал — меня не касалось. Но, один раз матери не было дома, а Алексей Иванович стоял у стола и папку тискал, увидел, что я вошла, и он, как совершенно обыкновенное дело, простое, бытовое, сказал: “ Слушай, вот тут досмотри эту папку до конца, и где увидишь цитаты из завещания Ленина, вырви эти страницы и брось их вот в ту корзину” . Сказал и ушел.

К.С. Это письмо к съезду?

Н.Р. Да. А я осталась с открытым ртом. Потому что было время, когда я пришла из школы и спросила у родителей, что такое “ Завещание Ленина” ? Вот в школе говорят, говорят везде, я не знаю что это такое. Алексей Иванович, не могущий ничего скривить, салфетку положил на стол и из столовой удалился. Осталась Нина Семеновна, она мне сказала: “ Не повторяй обывательские сплетни. Завещания Владимир Ильич не писал” . Друзья мои, она ведь не соврала, ведь это же не было завещанием.

К.С. Наталья Алексеевна, вы переехали и какая обстановка была в семье последние три месяца?

Н.Р. Я даже не знаю, как назвать… Заморожено все было: и люди, и жизнь, все было заморожено. Никого не приходил, никого не принимали. Мы запретили кому бы то ни было звонить, приходить. Подруги мои пришли, когда я разбила при них, когда Алексей Иванович был арестован, бюст. Чтобы этого не сделала какая-нибудь мерзкая рука, я решила это сделать сама. На нас опустилась огромная черная туча и поглотила нас, и мы под этой вот черной холодной тучей.

К.С. Вы не пытались найти какой-то выход, как-то спастись?

Н.Р. Выхода не могло быть. Вы даже не представляете себе того времени. Я родителей бы все равно не оставила, и ни за какие деньги… Я бы никуда от них ни уехала. Причем, после смерти Серго, я осталась единственным живым человеком в доме.

К.С. Это вы говорите об Орджоникидзе?

Н.Р. Об Орджоникидзе. Он был другом и таким, который мог сказать «Коба, ты не прав». Он же проделал такую штуку, еще, когда мы жили в Кремле. Ворошилову было присвоено маршальство; он устраивал большой вечер, спектакль был в театре. Климент Ефремович мне позвонил, сказал: “ Наташа, я хочу, чтоб ты была. Я три билета вам даю.” Мы пошли на это торжество. И когда в зал входило политбюро из боковой двери, уже погас основной свет, только рампа была зажжена, Серго повернул в проход, подошел к нам, обнял меня, расцеловал, поздоровался с матерью, с отцом, что-то спросил и вернулся на место. А мы были уже настолько неприкасаемые, что Ягода, сидевший в этом же ряду со своей женой, с нами не поздоровались. А Серго прошел демонстративно, из первого ряда глядели и смотрели. Я не сомневаюсь, что последний разговор Сталина с Орджоникидзе на грузинском языке, который слышала Зинаида Гавриловна, но которая ничего не поняла, и вследствие которого застрелился Серго, касался Алексея Ивановича и Бухарина. Я в этом не сомневаюсь ни одной секунды. Это было как раз тогда, когда готовился второй пленум, на котором решили их арестовать, но фактически и расстрелять. Наша хозяюшка-старушка ехала навестить нас, и сказала, что на Колонном зале траурные флаги. Стали родители гадать — кто… Откуда же мы знали? Мы сидели на десятом этаже дома правительства┘

К.С. А вам никто не позвонил, не сообщил?

Н.Р. Никто нам не мог, никто не звонил, ничего. Но я услышала, что в газетный ящик скользнули газеты. Я вышла в коридор, достала газеты и на первой же страницы портрет Серго в траурной рамке. Я вошла в комнату, держа газеты за спиной, потому что я не знала, как мне быть — они же были на нервном взводе. И все-таки мама у меня выхватила газеты. Серго? — последняя их надежда, и хлоп — оказалась на полу, потеряла сознание, отец даже рассердился. И после этого она уже не поднималась, у нее был микроинсульт. Без конца приезжали самокатчики и привозили красные и голубые конверты. Красные конверты из ЦК, голубые конверты из НКВД. В голубых конвертах были показания на Алексея Ивановича.

К.С. Чьи?

Н.Р. Кого угодно. Он распечатывал, у него лежали вот такие стопки этих отпечатанных материалов. Я один раз, вытирая пыль, сунулась туда — это были показания Екатерины Владимировны Артеменко, тети Кати, секретаря отца, его приятельницы с гимназических лет. Я обалдела, причем глупые, глупые показания, что ей было поручено следить за машиной Сталина, когда она куда выезжает, следить, когда трехлетний ребенок в Кремле живущий, знал когда и куда идет эта машина. Там нечего было следить и чего за ней следить, за машиной, по Кремлю пешком ходили. В эту минуту вошла мать и мне насыпала перцу на хвост, чтоб ты не смела прикасаться к этой грязи √ «это грязь и не смей к ней прикасаться». Вскоре пришел еще один конверт, но мама была на ногах, она меня позвала к отцу в комнату, и она стала читать письмо Николая Ивановича Бухарина политбюро, по-моему, это я могу врать, в общем, на самый верх. И каждое обвинение, которое выдвигалось, он отвергал, причем у него были предположения, на основании которых он все это уничтожил. Мама закончила читать, а отец лежал с синюшным лицом, не говоря ни единого слова и не подавая вида. Она отцу сказала: “ Вот Алеша, я тебе говорила, нам нужно было сделать тоже самое” . Он посмотрел на нее с укоризной: «Неужели ты до сих пор не поняла, что это никому не нужно, что этого никто не хочет и это никому не нужно». И отвернулся головой в другую сторону. Тогда начался пленум; один раз приехал и говорит: “ Ну, дочь, ты со мной попала в преступники.” Его обвинили в том, что на похоронах Аркадия Угарова (Аркаша-голубок, приятель его, Томского, Бухарина, старый коммунист, питерский рабочий) он договаривался о террористическом акте; было такое показание. На самом деле, когда хоронили Аркадия Голубка, Алексей Иванович с Ниной Семеновной были в Крыму, в Мухалатке. Отец говорит: «Нет ли у нас какого-нибудь письма этого времени, доказательства того, что мы были в Мухалатке». Мама приходит, приносит мое письмо, полудетскоееще какое-то такое письмо: “ Дорогие папа и мама, хоронили Аркашу Голубка… так и сяк… и так и эдак” . Он пошел на следующий день — на пленум с этим письмом: “ Вы же дали мне путевку, и я уехал в Мухалатку, посмотрите в своих протоколах, вы мне в отпуск дали путевку” √ «Мы могли тебе дать отпуск и путевку, но у тебя были дела более важные, и ты мог не поехать». Он показывает мое письмо: «Ну хорошо, я мог не поехать, я мог соврать, но дочь-то причем, вот дочери письмо» — «Ты мог заранее все это сделать и эту открытку подделать, ты же в связи работал». А открытка же со штампом и все как следует. Приезжает домой, еще светло, а время-то темное √ зима. Я к нему: что, чего, что там было, что говорили? Никакого звука. Я и так и эдак приставала, он меня не слышит, не слышал даже, что я говорила. Он только подал, так сказать, знак, когда позвонил Поскребышев. Я с мамой поговорила, и мама сказала: «Звони Поскребышеву и узнай, в чем дело». Я позвонила Поскребышеву, а он сказал: “ Ладно, будет нужно, я тебе позвоню” . Поскребышев послал машину. Я пришла к отцу в комнату, дала ему одежду; без единого звука и никакого не подал знака, совершенно каменный. И пошла его провожать, он даже к матери не зашел. Я его спустила на лифте, вышла с ним на улицу; и когда мы подходили к Каменному мосту, то с Каменного моста спускалась машина, но я узнала шофера — это Линков, из Министерства связи. Как всегда, у нас в семье было принято, мы попрощались рука в руку и целовались, он уехал. Мы ждали его возвращения. Раздался звонок в дверь. Уже было темно, но не глубокая ночь. Я открыла, и в квартиру ввалилось человек пятнадцать и в штатском, и в военном — рассыпались по квартире, по разным углам сразу все. К матери, к счастью, никто не вошел.

К.С. Предъявили какой-то орден?

Н.Р. Ничего они не предъявили. Они меня заставили подписать, что, во-первых, у отца был поднят матрац с кровати и там лежал револьвер.

К.С. Это его был револьвер?

Н.Р. Его.

К.С. А почему он не застрелился? Томский застрелился…

Н.Р. Не успел. Но, между прочим, Томского он осудил, сказал, что это значит — признать свою вину. Один револьвер лежал под подушкой, другой — в письменном столе. С сестрой, с Галей, он говорил: “ Галька, как ты думаешь если прыгнуть в окно, то разобьешься?” Эти разговоры были, но не со мной. Оружие было — его и матери, мать тоже владела прекрасно, не хуже его, между прочим. Второй револьвер исчез. Перевернули квартиру вверх дном; я, конечно, хулиганила, говорила: ну поднимите пол, что вы шарите у меня в кровати, вы там не найдете. Вот они до утра шарили квартиру, в его комнате втащили все книги.

К.С. А мама понимала, что происходит?

Н.Р. Она все прекрасно понимала, но она не говорила. Первое, когда она заговорила, она мне сказала: “ Читай «Карамазовых»” . Я сделала вид, что я не поняла. “ Читай «Карамазовых»,” — уже высоким голосом, и я должна была читать ей “ Карамазовых” .Отца арестовали 27 февраля или 28, не помню, а маму арестовали очень забавно, подло, по-моему. Ее арестовали 7 июля. Пришли двое в форме и спросили ее. А у нее умирала на Арбатской площади сестра от рака, младшая ее сестра, Ида. И она прямо с работы — она еще ходила на работу, ее из партии не исключили, ездила к сестре. Я сказала, что ее нет. Один из них вошел в мою комнату и показал мне ордер на арест. Но там не было имени-отчества. Там была только фамилия. Я сказала: «Вот она я, пойдемте» — «Нет, вы нам не нужны, пока» Я говорю, что она у умирающей сестры √ «Позвоните, чтобы она пришла». Я позвонила. Мама все поняла. Я не знаю, что я говорила, но каким-то образом она поняла, в чем дело. У нее упал голос, она сказала: “ Я сейчас приду” . Она пришла, они ей не предъявили ордер, а потом сказали, что поедемте с нами, денька два поговорим, разберемся кое в чем. Она мне сказала: “ Собери чемоданчик, с которым ты ходила на каток” . На ней было, я помню, как сию секунду, синее платье маркизетовое. Я ей положила белое в черную точку платье. В дверях мы поцеловались рука в руку, и она мне сказала страшные слова: «Ну, живи, как сумеешь». Она не могла сказать «живи честно», она мне сказала «живи, как сумеешь». И она исчезла. Я сделала две передачи, пока меня не выслали из Москвы.

К.С. А как скоро вас выслали?

Н.Р. А выслали меня в сентябре. За мной ходили по пятам, я видела. Денег у меня не было, жрать мне было нечего. Тетка, Елена Семеновна, сестра матери, сделала финт ушами: просила меня готовить обед в ее доме и обедать с ними.

К.С. Вас арестовали или просто сослали?

Н.Р. Меня просто проводили. Пришел красивый, хорошо одетый мужчина поздно вечером и сказал мне, а я, конечно, писала кому угодно — и Сталину, и Молотову, и Ежову об одном — дайте работу; и вот пришел красавец, сказал, что он от лиц, к которым я писала. «Вам предлагается работа в одной из детских трудколоний. Первые несколько лет вы поработаете техническим сотрудником, а потом будете учительствовать по своей специальности». Он мне предложил несколько трудколоний для беспризорников, и я могла выбирать — мне надо выбирать ближе к матери, потому что насчет отца у нас этот решен с матерью был вопрос: я спросила: “ Мама, это что расстрел?” . Она сказала: “ Конечно. А нам — не знаю». И когда мама была арестована, сомнений не было, что отца расстреляли; но я все-таки думала, что мать, может быть, уцелеет. И я решила куда-то в Сибирь проситься.

К.С. Вы решили, что ее вышлют в Сибирь?

Н.Р. Да. И я попросилась в Томск. Он очень меня сватал в Симферополь. Ну, это судьба, что я догадалась не поехать в Симферополь, потому что говорят, что в симферопольском учреждении творилось невероятное что-то — стреляли прямо в коридорах, полный ужас. И дали мне конверт. Я с конвертом нераспечатанным, не читая, что в нем вложено, поехала в Сибирь, в Томск.

К.С. А чего же вы не прочли, что там?

Н.Р. А разве можно чужие письма читать, не мне же адресовано письмо. Вот воспитаньице┘ Я все время сидела, окруженная милицией — это же милицейское учреждение было — детская трудколония, называлась “ Чекист” . Они ко мне очень хорошо относились, старались, что-нибудь для меня сделать. Окончилось это тем, что первого марта меня арестовали, потому что второго марта начинался процесс Алексея Ивановича. Ко мне появился уполномоченный НКВД. Я ждала ареста, я знала, что я возьму, что я надену, что я обую на ноги, я все это продумала, я только ждала этого момента, когда придут. Было несколько очень смешных вещей: у меня на столе лежал “ Так говорит Заратустра” Ницше, учебник Когана “ Западноевропейская литература” и старинное издание Игоря Северянина √ «Поэзоконцерт», с твердым знаком, как вы понимаете… Тут же схватили, сказали, это запрещенная книжка. Ну что же, можно только улыбаться внутренне… Потом я знала, меня в эту квартиру переселили от других; там был старик парикмахер, его жена молодая и свекровь, они очень ко мне хорошо относились, вот я с ними в квартире жила. Меня, больную, переселили в другую квартиру, к учительнице, у которой муж сидел по статье 59 III — бандит, а она преподавала беспризорникам. Я шаги услышала и поняла что это он, ее муж, и, действительно, это он был. Жена у него милая, я к ним ходила и, конечно, с ними разговаривала спокойно и свободно, а что учительница эта — шпионка, я была совершенно уверена. Причем я не знаю, нечаянно или она сама хотела это сделать, я у нее нашла тетрадку ученическую, в которой было кое-что записано обо мне: когда я пришла, когда ушла, какие-то еще глупые вещи. Значит, меня подселили к ней для наблюдения, и чтобы она обо мне доносила. И она доносила. Она пришла на очную ставку, эта Сонечка Овогизова, и правду сказала: что я говорила, что мои родители честные люди, что это все выдуманное, я никого не обвиняла, что это выдумки и ложь. Сонечка Овогизова подтвердила это и за это я получила 10-й пункт, 58 -10 — за агитацию антисоветскую.

К.С. Вас арестовали и куда вас отправили?

Н.Р. Привел к себе сначала, в комнату, где они заседают. У меня был мешочек серебряный, а в нем десять рублей золотых, — мешочек серебряный — мамин, дед ей подарил, когда она школу кончила, в нем были черные вороненой стали часы, которые дед ей подарил тоже и цепочка очень хорошая, кажется, платиновая к этим часам, и тут же был этот самый червонец золотой — это мы с тетей Еленой разделили богатство, когда я уезжала, это досталось мне. Он достал эту самую монету и сказал, что у меня будут очень большие неприятности из-за золота, давай, не будем записывать, положил себе в нагрудный левый карман. И повел он меня вниз, в подвал, причем очень интересно — у меня была сумочка, женская сумка, черная, тетя Лена дала ее. Чего там не бывает у женщин — пудреница, шура-мура, и он у меня ее не отобрал. Сам меня привел в камеру, и дежурный открыл камеру и этот меня туда впустил. И тут я вам покаюсь, значит, первое чувство мое было такое: Слава Богу, мне не надо лгать, мне не надо выкручиваться, я там же где они, мои родители. И тут же я осмотрелась кругом и думаю: как же я с ними тут буду жить. Они-то здесь, они-то виноватые, а я… Я тут же схватилась буквально за голову, Боже мой, Наталья, ты что, это такие же люди, несчастные как ты, а вот все-таки мелькнуло на минуту в голове: как я с ними буду, мелькнуло, я признаюсь честно совершенно вам, что это было. Началось следствие. Один вызывал, потом другой, потом третий, потом четвертый — у меня было четыре следователя. Вы знаете, там, наверное, было какое-то указание, чтобы меня не пытать.

К.С. Не били вас?

Н.Р. Не били. Ну а что со мной делать, если не бить, я же не говорю ничего, что им нужно. Вот они со мной сидят часами и меня держат до того, что у меня ноги вот отекают от сидения. А толку-то никакого. Я ни в чем не признаюсь, а я ни в чем не виновата и родители ни в чем не виноваты…

К.С. А когда вы узнали, как кончился процесс?

Н.Р. Я узнала в камере, подошел этот странный человек в томском подвале, и сказал, что сегодня приговор привели в исполнение, расстреляли ваших. А я ему сказала, что я знаю. А он обалдел — то есть как? А я сон видела, который не оставлял никакого сомнения: я видела отца, мы с ним лазили по американским горкам вверх-вниз, горки крутые; лазили, он веселый, в сером костюме, ходил с улыбкой. Вот мы с ним ходили вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, лазили, лазили, лазили, и потом вдруг он от меня пошел, весь переломанный, как паяц, как будто у него на шарнирах все тело. И я во сне крикнула ему очень обидные слова, я даже не хочу их вспоминать. Но когда я тут же проснулась┘

К.С. И вы решили, что это…

Н.Р. И я решила, что конец…

К.С. Наталья Алексеевна, сколько лет вы просидели в общей сложности?

Н.Р. В общем, около двадцати со ссылкой. Я вернулась в Москву в 1957-м.

К.С. Кого-нибудь из бывших сослуживцев отца вы видели?

Н.Р. Прямых сослуживцев нет. Но я пробралась к Микояну┘

К.С. А Микоян был содокладчиком, по-моему, на пленуме?

Н.Р. Нет. Он был председателем комиссии. Микоян меня очень хорошо в детстве знал, любил и тискал — он очень любил детей, он все хотел дочку и с мамой моей у него были неприятные разговоры, потому что с каждым новым ребенком Ашхен теряла слух — его жена, а он желал дочку, пусть будет еще ребенок, пусть будет дочка, а дочки все не было и не было. Яувидела его протянутую ко мне руку с перебитым, с перерезанным, шашкой жандармской, пальцем — у меня из глаз хлынули слезы. Я стояла в его кабинете и не могла сказать ни звука, у меня лились и лились слезы, я не могла остановиться. Наконец я произнесла: «Анастас Иванович, меня не хотят реабилитировать». Он говорит: “ Подожди. Тебя? Но подожди, что касается отца, это вопрос политический, это мы будем решать, конечно, он никого не продавал и не предавал, да не кто бы у него и не купил», — сказал он. Он схватил трубку и позвонил генеральному прокурору. Генерального прокурора не было, был его заместитель. Он говорит, что у него вот такая-то, надо пересмотреть ее дело. Прямо отсюда, из Спасской, я побежала в прокуратуру. Там уже лежали на столе три папки и сиделзаместитель генерального прокурора, я не знаю его фамилию — он был похож на изуитского священника. Он мне говорит: «Так, а что у вас тут»,- стучит по папке ладонью. «Не знаю». «Как это не знаю?» — «Очень просто, не знаю. Я не знаю, что у меня там, что можно было обо мне, двадцатилетней девочке, писать в таких вот папках, что?». Молчит. Он отклонился, минутку посидел и сказал: «Да, вы, конечно, можете не знать, но что я вам скажу: если у вас там критика личностей, мы вас реабилитируем и очень быстро, но если у вас критика системы, мы вас не реабилитируем». Я уже разозлилась абсолютно, встала и сказала: «Я повторяю вам, что я не знаю, что у меня там. Не знаю». И потёхала от него. И уехала в свой Малоярославец. Ровно через восемь дней мне тетина подруга, Зондилович Ольга Львовна, адрес которой был там оставлен, телеграмму прислала: “ Немедленно приезжай, тебя вызывают по поводу реабилитации.” И меня реабилитировали. Через девять дней.

К.С. Сегодня вы уже не та двадцатилетняя девочка, у вас за спиной вся жизнь, тяжелейшая, страшная жизнь, двадцать лет лагерей, как вы сегодня смотрите на своих родителей?

Н.Р. Я хорошо на них смотрю, они героические люди, героические, они жертвовали собой для счастья народа, если они неправильно это понимали, то это не вина их, а беда.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*