Воспоминания дочери Ивара Смигла об отце

smilga ivar
СМИЛГА ИВАР ТЕНИСОВИЧ. Советский политический и государственный деятель. Родился в 1892 году в Латвии. Член РВС ряда фронтов. Начальник политуправления РВСР. Экономист. Заместитель председателя Госплана СССР. Ректор института народного хозяйства имени Плеханова. Член ЦК партии. Репрессирован. Расстрелян в 1938 году. Реабилитирован посмертно.

Татьяна Иваровна Смилга. Учитель-словесник. Имеет дочь и внучку. Живет в Москве.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Константин Смирнов. На канале НТВ “Большие родители”. Программа, в которой мы встречаемся с детьми из известных семейств. Они рассказывают нам о своих близких, о людях, которые их окружали, о времени, в котором им довелось жить. Сегодня мы в гостях у Татьяны Иваровны Смилга, дочери советского государственного и политического деятеля Ивара Смилга.

Татьяна Иваровна, а каким был путь Вашего отца в революцию?
Татьяна Смилга. Это большая длинная история. В Прибалтике в 1905-м году, как вам известно, была революция. Мой дед, т.е. отец моего отца был лесничий, фермер. Дед, вероятно, выделялся какими-то способностями, а главное — совестью. В местечке, где они жили, некий барон Врангель бесчинствовал в отношении жителей. И дедушка стал заступаться. Его и еще несколько человек арестовали, бросили в подвал, всю ночь били. Избитых, их отпустили всех, кроме дедушки. А его на утро привязали к столбу и расстреляли. Видимо, он был один из , так сказать, зачинщиков. Моему отцу в то время было 13 лет. Я помню, мне это рассказывал отец, хотя он не очень любил обращаться к этому времени. 13 лет, представляете, такой возраст, такое потрясение и, что самое ужасное, деда ведь не хоронили сутки, он лежал под этим столбом. Ну, вероятно, считался государственный преступник. Это местечко “Алое”, это Лифляндия, это север Латвии, который принадлежал когда-то Швеции. Вот отсюда имя-то у отца норвежское. И что же, бабушка собрала всех своих детей и пошла к пастору и сказала, что его долг придать земле тело, а у нее было ребятишек, 4 или 5 к тому времени. Все это, конечно, на отца произвело очень тяжелое впечатление. До этого ему в голову не приходило, что есть, какая-то классовая борьба. Они очень дружили с отцом. Латышские крестьяне того времени, довольно, образованные люди были, они и по-русски, и по-немецки, и по-латышски говорили. Семья у них была большая, дружная. И вот, когда случилось это горе, ( отец об этом очень редко говорил, ему, видимо, это было тяжело ), то мальчишка стал задумываться. Ну, вы представляете, близкого человека насильно лишают жизни. Конечно, ему же не два года было и не три. И тут вдруг такое дело — революция. Люди все взбудораженные, и мальчишка стал читать Карла Маркса. Мне потом дядька, папин брат, рассказывал, что Ивар в 14-15 лет читал Маркса. Потом мальчишек, их было несколько сыновей, отправили в Валмиру в реальное училище. И там мальчики тоже были начинены таким революционным настроением. Потом отец в 15 лет переехал в Москву, и он уже занимался социал-демократической, так сказать, деятельностью и учился в Народном университете, на юридическом факультете. Проучился он, правда, там только два года потому что, когда ему исполнилось 17 лет, он настолько увлекся этой политической борьбой, нам трудно это представить, особенно вам молодым, нам-то уже людям в годах и то тяжело представить то время. Кишела Россия, так сказать, революционными настроениями. Уже и 1905-й год прошел, уже 9-е января прошло, всякое было. И террористы были, и народники были, все было. Короче говоря, отца посадили первый раз в 1911-м году. Это было, в связи с волнениями по поводу похорон графа Льва Николаевича Толстого. Факт тот, что он впервые едет в ссылку, и ему еще нет 18 лет, едет мальчишка в Никольск. Потом его переводят в Великий Устюг. Потом его послали в Енисейский край, это уже в 1915-м году. Он там прихватил туберкулез, потому что тюрьма это не Баден-Баден и даже не Гомель-Гомель, как говорят. Туда же, по воле случая, была выслана моя мать. Она из семьи кубанских казаков. В архиве, так о ней написано, что Надежда Полуян, 19-ти лет, студентка Высших медицинских курсов за социал-демократическую деятельностью. В чем заключалась мамина деятельность, чтобы вы не думали, что она какая-нибудь террористка. У нее были прокламации против войны. Но мы и сейчас против войны, это естественно. Короче говоря, мама в 19 лет в ссылке. Там такая была безграмотность и дичь, что на маму в баню ходили бабы деревенские смотреть, думали , что она какая-то дьяволица. Оказалось обыкновенная девчонка. Чем мать купила этих крестьянок. Там какой-то мальчишка засунул в нос кедровый орешек, ну представляете, ребенок задыхался, и мать каким-то образом, она все же медичка была, вытащила этот орех, спасла ребенка. С тех пор стали относиться к матери, как к нормальному человеку. Там она и познакомилась с отцом. Там была целая колония ссыльных. Это были ребятки образованные. И, вероятно, они думали, что все-таки Россию как-то можно поднять и социально, и политически, и культурно. А, почему бы, им не думать так, ну “purkua pa”, почему им не хотеть сделать лучше. А их сейчас все ругают. Другое дело, что не все получилось, но вы сами знаете, мы иногда хотим что-то сделать, да у нас не получается. К.С. — А познакомились, а дальше, как развивались их отношения?
Т.С. — Да, познакомились они там, в ссылке. Ну, конечно, любовь, все такое. Маме 19, ему лет 22. Причем, отец там заболел оспой, лечить нечем. Он ослеп, мама за ним ухаживала. Папочка-то у меня красотой не блистал, но умный человек был и, как говорят, очень обаятельный. Это в дальнейшем, много позже, Хмелев, друг нашего дома, говорил, что он прямо влюблен в Ивара Тенисовича. Отец был человек хороший. У нас дом-то открытый был, народу было много, вечно помогали кому-то. Кто-то сидит в лагере, его жена у нас живет, кому-то помочь надо. Но, в общем, отец не из тех был, кто запирался, а многие закрывали двери. Я помню, передо мной-то, сколько народу двери закрывало. Короче говоря, они там поженились. Что, вы думаете, они там делали? Читали: философия, политэкономия, а уж литература… У меня бабка-то не грамотная, мамина мать, не грамотная бабушка, Зиновия Антоновна. Казачка, вот у нее козы, куры это вот все. А моя мать-то и Бодлер, и Верлен, а уж про все прочее и не говорю. Я не знаю, откуда они так нахватали этой культуры-то. Мать знала все оперы, что Мусоргский, что Бородин, что Римский-Корсаков… Откуда они это умудрились все знать, театралы были, читали много. Короче говоря, наступает 1917-й год, февраль, революция. Они, никого не спросивши, как говорится, садятся на коней и из далеких краев, едут не куда-нибудь, а прямо-таки в Питер. Приезжают туда, а там, как сейчас принято говорить, предреволюционная обстановка. Многие приехали ссыльные, конечно, они все встретились. Все закрутилось, закружилось, и отца выбирают в члены Центрального Комитета, причем рекомендует его Муранов, если вы помните, Бадаев, Муранов…
К.С. — Крупные большевики…
Т.С. — Да. Отца назначают в Финляндию, Председателем Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. То есть, он командующий флотом и сухопутными силами и он там, значит, главная фигура. А ему в это время 24 года. А в это время, значит, Ленину пришлось, как мы помним все, жить в Разливе.
К.С. — В шалашике…
Т.С. — В шалашике. И туда очень мало народу ездило, и моя мамочка, в 21 год имела честь быть посланной туда с какими-то поручениями. Об этом очень мало знают, потому что отец был реабилитирован недавно. И как же так могло быть, что жена Смилги, и вдруг связная Ленина. А тогда, вот доверили. Я все думаю, почему же это маме-то доверили. А, наверное, потому что она жена члена Центрального Комитета была, вот как я думаю, только поэтому. Но она не одна была. Еще связные были Емельянов, Лещенко, Шотман. Вообще судьбе было угодно мне получить письма от связных Ленина, мне лично, интересно, да? Матери уже не было на свете давным-давно, она расстреляна 4-го ноября 1937-го года в Карелии, но до этого я же знала всю эту историю, мама же рассказывала про это все. Было время, когда я боялась говорить, что у меня мать была в шалаше, никто бы и не поверил. А в 1960-м году я познакомилась с женщиной, которая последней была в убежище Ленина, Маргарита Васильевна. Она мне рассказала, что еще Емельяновы живы, что они вернулись из ссылки. А до этого мы с мамой Емельяновых встретили в тюрьме, на Лубянке. Это было в 1935 году. И тогда связных Ленина стали сажать и Шотмана, и Лещенко, и Парвяйне Лидию. А мы стояли папе делали передачу на Лубянке, мама говорит, смотри, кто стоит. Я говорю, кто мама? Да это же жена рабочего Емельянова, Надежда Кондратьевна. Я говорю, Господи Иисусе, она-то почему. Отец мой, я знаю, мой отец — оппозиционер, он со Сталиным ни по экономике, ни психологически, ну, не совпадает никак. Это понятно. А тут вдруг стоит эта женщина, почему ? Для нас-то эти люди были герои. И эта женщина скрывала у себя вождя революции, почему она стоит здесь, на Лубянке?! И после этого, как мы передачу-то сделали, мы к ней подошли. Мама и говорит: “Вы помните, девушка-то у вас была?” Она говорит: “Ну, как же, конечно, помню”. И потом она пришла к нам домой, пила у нас чай, рассказывала, как она Ильича кормила, поила. Она была очень милая, я только помню, что у нее было семеро детей, и все-таки мужа арестовали, а ее выслали. И все их дети потом сидели, а один из сыновей расстрелян.
К.С. — Каким же образом, ваш отец, не имея военного образования, стал крупным военным деятелем советской власти?
Т.С. — Для меня самой это загадка. Наверное, голова такая была, что можно было управлять. Но в то время еще были военные специалисты, из бывших, между прочим, за то, чтобы они были в армии отец голосовал, и, по-моему, чтобы мне не соврать, и Троцкий был не против этого. Но говорят, в иную минуту, когда ну что-то надо решать, у человека, что-то пробуждается, четкое понимание происходящего и возникают верные решения и т.д.
К.С. — А Вы, в каком году родились?
Т.С. — В 19 году. С 1918-го года, из Петербурга переехали сюда, в Москву. Я родилась на Сретенском бульваре в этом доме красивом, где находилось «Страховое общество Россия», очень красивый дом был, я его помню. Мы жили очень дружно. У мамы была большая семья и братья мамины тоже революционеры, участники и войн, и революций. Семья была дружная. Вы знаете, я выросла в тепле и в любви. Вот это я помню.
К.С. — А кто бывал в доме, с кем родители дружили?
Т.С. — Ну в доме, конечно, бывали больше всего друзья отца. Мы очень дружили с Трифоновыми, с отцом писателя, Валентином Андреевичем. Они были вместе на фронте. Валентин Андреевич был, наверное, самым близким человеком. Всегда много разного было народу. Когда дело шло к оппозиции, я уже помню в доме и Троцкого, и Каменева, Радек бывал в доме. Муралов, командующий Московским военным округом. Вероятно, у них были общие взгляды на политику и на будущее России. Они же видели, что делается, что демократию зажимают, что Ильич беспомощен. А, уж, после смерти Ильича вообще пошла карусель.
К.С. — Вы помните Льва Давидовича Троцкого?
Т.С. — Помню, помню, помню. Я понимала, что это большой человек. Мне было 8 лет, когда я с ним познакомилась. Я его считала интересным мужчиной, с моей, женской точки зрения. Он был очень добр с нами, он же отец четверых детей. Какой бы он там не был, кто о нем чего не говорят, я знаю, что ему всегда было до нас дело. Вот придет к нам в детскую комнату: “Ну, чего вы тут ползаете”… А мы говорим: » Градусник разбили, а ртуть-то поймать не можем». И он давай с нами ртуть собирать. Мы на него с большим уважением смотрели, мы считали, что он очень умный человек. Вообще мы с ним были запросто. Когда они к нам приходили с Натальей Ивановной, с женой, они обязательно что-нибудь дарили. Никогда не придут с пустыми руками, обязательно что-нибуль интересненькое принесут. Наталья Ивановна очень милая и добрая женщина была. Вот, например, Зиновьев, когда у нас бывал, он на нас никакого внимания не обращал. Мы его резко не любили и не только я, но и мои некоторые школьные товарищи Зиновьева не любили. Каменев: красивый был мужчина, как я считала в свои годы. Радек с нами возился, но у Радека дочка была нашего возраста.
К.С. — А Бухарин?
Т.С. — Бухарин нет, они не наши были.
К.С. — Правда, что Сталин даже жил когда-то в вашем доме…
Т.С.— Да, было такое. Ему негде было жить, и он просто пришел, извиняюсь за выражение, с матрасом. Пожил у нас очень недолго. Я много думала, почему же Сталин ненавидел моего отца. Я поняла, что бывает так, что люди сближаются, в данном случае, вот человек даже в дом приходит. Но при этом существует, какая-то несовместимость, я называю это психологической несовместимостью. Это я отвлеклась. Так вот. Сталин вскоре получил возможность где-то, так сказать, иметь свое “пьет атер” и он от нас уехал. Но, чтобы была, какая-то симпатия, тепло, знаете, как у единомышленников бывает, вот этого я не помню. Я только помню, что он к матери относился снисходительно. Она такая еще молодая была. А с отцом, ну просто антипатия взаимная. Он часто потом на съездах говорил: “Ну, вот Смилга, чего-то жует мочало…” или еще что-то такое. Он же грубый был человек. И, вероятно, он особой тонкостью и толерантностью не отличался.
К.С. _ Но вот наступает 1927-й год. Начинается известная история с левой оппозицией. Это происходило на ваших глазах в какой-то степени, вы, может быть, это помните?
Т.С. — Да, да, это я очень хорошо помню. Я помню очень взволнованную обстановку дома. Тогда уже оппозиция начинала, так сказать, действовать довольно активно. Было очень много несогласия со Сталинским проведением коллективизации, индустриализации. Люди решили выступить на 15-м съезде. Очень многие были против них. Я сейчас вспоминаю, кто погиб в 19 37-м году, те, кто против них выступал. Так вот. Во-первых, они говорили о том, что зажимается демократия, как в партии, так и вообще в обществе; начались уже аресты. Очень трудно было выступать. Я потом читала протоколы съезда, там клакеры, вероятно, были: кричат, не дают говорить, ни отцу, ни другим. Очень было трудно. И кто выступал против них? Те люди, многие из которых потом тоже погибнут: Киров, Орджоникидзе, Калинин, у него жена сидела, Ломов, ну и другие. Я, когда читаю протоколы, материалы тех лет, я отметки делаю: рано вы кричите, вас же страшная судьба ждет, в муках же погибните. «Против» выступали и правые: Рыков и Бухарин. К Бухарину у меня нет никакого уважения, при том, что говорят, он такой теоретик весь из себя и прочее. К Рыкову у меня гораздо теплее чувства почему-то, но мне очень обидно, что они одно время пытались альянс все-таки осуществить с ним. Отец, вероятно, считал, что это невозможно и не только отец, а те люди, которые с ним были.
К.С. — Я знаю, что ваша квартира была штабом оппозиции. А вы видели эти собрания, как это все происходило?
Т.С. — Видела. В кабинет к папе приходили люди и говорили разные слова, которые я совершенно не понимала. «Индустриализация, платформа, коллективизация», вот что они говорили. А я сидела и делала уроки у папы в кабинете. Почему-то я обожала у отца под его зеленой лампой сидеть, а они там, значит, на диване сидели. И почему-то меня не выгоняли из этой комнаты. Я помню, сидела, сидела, слушала, слушала, и до того они мне надоели, что я ничего не понимала, и вдруг, на самом высоком накале, я им говорю: » Вот, я слушаю вас, слушаю», — они замолчали, на меня смотрят, — » И ничего не понимаю!» Конечно, хохот был. Тогда, я помню, были, какие-то подпольные типографии, выпускали какие-то прокламации во многих институтах. Многие поддерживали оппозиционеров, многие люди понимали, что не так идет, не так идет хозяйство, не то, что-то в нашем отечестве.
К.С. — Татьяна Иваровна, после всего этого, как я понимаю, папу выслали.
Т.С. — Первый раз я помню высылку моего отца. Просто пришел фельдъегерь, ну его приготовили, что в этот день он будет высылаться. Пришел фельдъегерь, там стояла машина внизу, я орала по всему коридору: “Мама, мама, за папой уже жандарм пришел”. Оделся отец, одели нас и поехали его провожать на Ярославский вокзал. Отец уехал, а летом мы поехали вслед за ним в эту Тьму-Таракань. Его выслали на три года, мы приехали до Красноярска это страшная даль была. Мы поехали в Сибирь, там мы чуть не погибли. Это было в Нарымском крае. Потом мама написала Орджоникидзе письмо, чтобы его перевели в Минусинск. Правда, перевели. Там было легче. В 1928 году мама нас привезла полумертвых в Москву. А отец в 1929-м году очень сильно заболел. У него почти перитонит был, его еле-еле привезли. Мать поехала за ним. Из Минусинска привезли в Москву, как его везли, я не знаю, но, вероятно, было провидение Божье, привезли в Кремлевскую больницу, и там ему Рознер сделал операцию. Операция была полтора часа, еще отец сказал, не надо мне общего наркоза, поставьте мне зеркало, я хочу смотреть, как это будет выглядеть… Отец поправился, и после этого они написали заявление: Радек, Преображенский и Смилга. Написали заявление в газету об отходе от оппозиции. Что это был за отход, как моя дочь говорит, мама, дед спасал семью.
К.С. — А вы помните высылку Троцкого?
Т.С. — Высылку помню очень хорошо. Отец еще был в ссылке, когда его высылали. Троцкий и Наталья Ивановна к нам, к маленьким девчонкам испытывали, какое-то чувство нежности что ли. Троцкого высылали с улицы Грановского, он жил в квартире Белобородова, после того, когда его выселили из Кремля. И вдруг он звонит маме и говорит: “Надежда Васильевна, приведите девочек попрощаться”. Ну, мама говорит, конечно, приведу. Мы жили на Воздвиженке, тут рядышком, пришли мы туда, конечно, народу много. Такой был сумбур, я только почему-то помню, какие-то кожаные диваны, помню собаку и Троцкого, одетого в бурки. Я помню, состояние было очень нервное. Мы попрощались, там началась какая-то нервная ситуация и мама нас быстренько увела, потому что там было не до нас. Его стали тащить из дома, а Лева, его сын, кричал: “Смотрите, как вождя революции насильно выселяют из России”. Но я этого уже не видела, нас мама подальше от греха увела.
К.С. — Вот мы приближаемся к печальному концу этой истории, 1934- й год… Так что же произошло?

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

——————————————————————————————

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

СМИЛГА ИВАР ТЕНИСОВИЧ. Советский политический и государственный деятель. Родился в 1892 году в Латвии. Член РВС ряда фронтов. Начальник политуправления РВСР. Экономист. Заместитель председателя Госплана СССР. Ректор института народного хозяйства имени Плеханова. Член ЦК партии. Репрессирован. Расстрелян в 1938 году. Реабилитирован посмертно.

Татьяна Иваровна Смилга. Учитель-словесник. Имеет дочь и внучку. Живет в Москве.


К.С. — Вот мы приближаемся к печальному концу этой истории, 1934- й год… Так что же произошло?
Т.С. — В 1934-м году нас быстренько выселили из дома правительства. Пришли в одну прекрасную ночь, папа еще был в Ташкенте и маме сказали: “Освобождайте квартиру”. Она говорит, а что нельзя подождать, когда приедет муж? Нет, выезжайте срочно. Мы переехали на Тверскую. Это была маленькая квартирка из четырех маленьких комнаток, во дворе, против Брюсовского переулка. И отец уже приехал туда. Но я вам скажу, что те три года, что мы прожили в доме на Набережной, для меня они были счастливые. В то время произошло наше знакомство с Хмелевым, он так украсил нашу жизнь. Когда мы уже оказались на улице Горького, Хмелев был поражен, что большой человек, вдруг его так, без всякого уважения, мягко выражаясь, выперли. Нас первых выселили из этого дома. Всех остальных, с нами жили Тухачевские, Розенгольц, Халатов, Полуновский, много народу интересного там жило, их потом уже в 1937-м году выселили. Потом Хмелев приносил деньги, когда отца посадили, очень помогал нам. Тогда никто еще не понимал и не предполагал, чем все кончится. И поэтому этот выстрел был, как гром среди ясного неба.
К.С. — О какой выстреле, вы говорите?
Т.С. — Я говорю об убийстве Кирова Сергея Мироновича первого декабря 1934-го года.
К.С. — Что происходило в Москве, вы помните…
Т.С. — Я очень хорошо помню этот день, потому что в этот день отменили карточки, отец как хозяйственник, ему было очень интересно, пройтись в Филипповскую, посмотреть, как идет торговля хлебом без карточек. И мы уже оделись в прихожей, он говорит маме: “Пойдем, возьмем девчонок, посмотрим, как идет торговля хлебом свободным. Вдруг звонок, папа подходит и вдруг он таким тревожным голосом: “Что… да-да, сейчас иду”. Выходит, совершенно растерянный, в прихожую и говорит: «Мне сейчас звонил Бухарин… в Ленинграде убит Киров». Отец пошел в редакцию газеты «Известия», там был редактором Бухарин и он попросил отца написать некролог. А дальше так развивались события. У отца 2-го декабря день рождения, пришел его брат, гостей не было, очень грустно было. И через месяц за ним пришли. И когда за ним пришли я тоже помню очень хорошо этот день. В 11 часов звонок, а мы в постели уже были. Отец открыл дверь. Начался обыск, отец только сказал: “Сначала у ребят, чтобы они спали”… какой уже там сон… отец к нам вошел в комнату и сказал: “Вы не беспокойтесь ребята” (он нас называл ребята, или Танька, Наташка), и он говорит, это нас забирают старых оппозиционеров. Я, конечно, эту ночь не спала, мне уже было 15. Я только помню, когда я вошла в кабинет отца, он сидит, у него пересохшие губы, куча книг на полу, и он все подписывает, что это его книги. И среди этих книг сочинения Троцкого, а это же в то время ужас зеленый. И где-то часам к 12-и отцу говорят: “Одевайтесь”. Момент, конечно, не самый веселый в жизни человека, когда уводят. Но и, значит, отца увели, я выскочила в одном платьице, это январь, выскочила в одном платье, кричу: “Папа”, а вижу идет дядька, за ним отец, за ним еще дядька. Значит, чтобы не под руки, чтобы не привлекать внимания. Это же только начались аресты. А отец всегда с палкой ходил, он с молодых лет форсил, называл ее трость, он мне так палкой помахал и его вывели. Вероятно, машина стояла в Брюсовском переулке, чтобы во дворе не было шухера, так сказать. А потом из этого дома покачали народу, ой. Там хоть и не такой народ, как в доме правительства, но вы же знаете, что летели все и интеллигенция, и крестьяне, и рабочие… Со мной кто только не сидел…
К.С. — А когда взяли маму?
Т.С. — Маму через полтора года. 1-го июля 1936-го года. Я была на даче у дядюшки, у папиного брата, а Наташа была у маминой сестры, где-то в Киргизии, а мама жила с бабушкой. Потом мне рассказывали соседи, когда пришли за мамой, бабушка упала в обморок и ее увезли в больницу, и уже обыск, и арест был без бабушки. У мамы три брата погибли: Дмитрий, Яков, Николай и мама. Представляете, четверо детей у одной матери замучены в сталинских лагерях, расстреляны…
К.С. — Значит, маму брали без вас…
Т.С. — Маму брали без нас и когда я пришла уже приехал дядька на дачу, папин брат младший. Вижу он чего-то с теткой шепчется, шепчется… а потом говорит, Танька, поди сюда (он меня звал, как отец — Танька). Я вхожу, а он мне говорит: “Ты понимаешь, уж не знаю, как и сказать… Надежду Васильевну”… я думала она попала под трамвай или под автобус и что ее нет уже в живых… и когда он сказал, что Надежду Васильевну арестовали, я вздохнула: жива. Но потом мы делали передачи. Мы же со школы убегали целыми группками с уроков в Бутырки. Мы уже все ходы выходы знали, вы меня спросите, где все военные коллегии в ГУЛАГе, я вам все расскажу, потому что мы с Юркой Каменевым открывали этот парад …
К.С. — А вас в школе пытались заставить отказаться от родителей…
Т.С. — В школе нас прямо с уроков вызывал комсорг, прямо с урока: Таня Смилга сюда. Значит, в маленькую комнатку, и так сидит против меня страшный, он, наверное, от КГБ что ли был, бровями шевелит и говорит: “Ну что, когда мы будем отказываться от родителей”. Я говорю: “Буду, буду отказываться, обязательно откажусь, когда мне докажут, что они враги. Сразу и откажусь. А сейчас, никак не могу. У меня отец член ЦК, мама — связная Ленина. Отец в царских ссылках сидел, дед у меня расстрелян в Латвии, другой дед-казак замучен белыми офицерами на Кубани. Нет, что вы, разве можно, как я могу от них отказаться”. Конечно, в комсомол меня не принимали. Потом меня из 10 -го класса перевели в другую школу, нас же было слишком много в классе, у кого родители сидели. Да, и нас потом сидевших было много. Юрка Каменев уже в 10-й класс не пришел, он был расстрелян. У нас очень много было расстрелянных мальчиков в школе: Коля Дробнис, Володька Волков, Олег Френовский — эти мальчики были расстреляны.
К.С. — А вы надеялись, что папа с мамой вернутся?
Т.С. — Ну, конечно, что вы. Кому в голову могла прийти такая дичь… Я знала, что ссылки были царские, у отца было три царских, когда он был молодой. Потом у отца была ссылка одна, вторая, а эта уже третья, но мне и в голову не могло прийти, что отца расстреляют. А ведь я совершенно недавно узнала, что и мать расстреляна. Причем, мне долго говорили, что не тот год писали, потом говорили, что она погибла в лагерях Ленинградской области, а два года назад Ленинградский мемориал узнал, что их отвезли в Карелию, в каком-то диком урочище… все…
К.С. — А вас взяли, в каком году?
Т.С. — В 1938-м кончила школу, в 39-м году я готовлюсь к экзаменам в институт. Вдруг ночью звонок, не ночью — в 4 утра — это 11 июня было, мы с Наташкой вдвоем, пришли два мужика и говорят: “Одевайтесь”. Я говорю, как же я буду одеваться… А мы отвернемся. Значит, я при них должна была снять рубашку и одеваться. И когда я сказала, что мне нужно пройтись кое-куда, он пошел со мной…
К.С. — В уборную пошел с вами?
Т.С. — Он рядом сидел. Но я была ошарашена, Наташка заплакала… Наташка, говорю, не реви… Наташка в постели, ей сказали: не вставай, лежи в постели. Соседи все на дыбах, на ушах: уводят девчонку из дома. Я с собой не забыла зубную щетку, французский учебник и портфельчик маленький. Все. Меня вели, значит, один мужик, я за ним иду, и прямо на Лубянку. Я до сих пор мимо этой двери ходить не могу, мне тошно смотреть на нее. Так, привели туда, какие-то бабы в комнату заводят, раздевайся догола… опять приятный момент… раздеваюсь догола, смотрят кругом: нет ли пушки… А везли-то как: два мужика по сторонам, один шофер, я по середке и они с двух сторон… Ну, глазища вылуплены, дурища, каких свет не видал. Значит, очень неприятно было, когда догола раздевают и хорошо хоть бабы, я ведь еще с мальчишкой и поцеловаться не успела, как следует. Мы тогда все больше думали, как бы это нам учиться, да потом младших тянуть. Потом меня заперли в бокс. А я не люблю закрытых помещений. У нас в доме все открыто было всю жизнь. Знаете, когда человек растет на свежем воздухе, с открытыми дверьми, ему очень трудно, когда его сажают. И потом в одиночке, вот тут ребята, не приведи вам Господь Бог. Я думала, я схожу с ума, потому что начала вслух спрягать французские глаголы. Хожу по камере, не могу поверить, страшный был момент. Вы знаете, я от страха не помню, переночевала я в этой одиночке или нет. Не помню, клянусь. Вскоре меня перевели в камеру, где была одна женщина, она лежала, повернувшись спиной к стенке. Я когда ее увидела, была так счастлива, что человек, что я не одна. Одиночка — это страшное дело, конечно, не дай Бог. А эта женщина, оказывается, думала, что я практкант-кагэбэшник… Да, еще что неприятно было: мне оборвали все пуговицы. Когда меня вызвали на допрос, значит, надо держать руки назад, а у тебя кофточка-то без пуговиц, значит, то ли кофточку держать, то ли юбку держать, то ли руки назад держать. Вот в таком состоянии меня привели на допрос. Ну, следователь у меня был хороший, он меня не оскорблял, как другие девчонки мне рассказывали и не орал на меня: “Ну, давай рассказывай”. “Что рассказывать?” “Какая у вас организация?” Я говорю: «Какая организация? А у вас молодежная, антисоветская организация». Я говорю: «Нет никакой организации… Ну, как это нет, есть организация». Короче говоря, вот так по ночам, по ночам, только заснешь, только забудешься… ключ… Смилга… я скорей на себя и бежать. Так меня, держали на Лубянке. Потом говорят: » Мы вам очную ставку сделаем». И приводят девчонку из наших. И я не могла понять, о чем меня спрашивают. А она поняла сразу. И она говорит: » Когда мы шли с Таней Смилга из школы, она сказала, что у ее папы личные отношения со Сталиным плохие». Да, потом мне предъявляют санкцию прокурора, и что вы думаете, написано в этой санкции? Дело в том, что ко мне прислали провокатора — мальчишку. Он нас вызывал на разговоры. И однажды я говорю: «А, как же у нас теперь мировая-то революция будет, когда за границей узнают, что сажают старых коммунистов». Ося это записал, и об этом доложил. И когда мне дали санкцию прокурора, там было написано: “Татьяна Смилга, являющаяся членом молодежной антисоветской организации, выступая на собраниях, заявляет, что у нас не будет мировой революции”. Так 3 месяца меня там продержали, потом перевели в одну прекрасную ночь, но надо вам сказать, что когда идешь по коридору на допрос ночью, то крики раздаются. То ли это специально для нас кричали: “отвечай, сволочь”, чтобы напугать. А потом к нам в камеру привели избитую женщину. Вот тут я приуныла лихо. А женщина, знаете кто была? Жена председателя Совета народных комиссаров Сырцова Сергея Ивановича — Ася, они в Кремле жили. И она пришла такая страшная, избитая, худая… Потом ее спрашивают: “Ваше имя?” Она говорит: “Сырцова-Попова”. Я говорю, вы Ася Сырцова? Она говорит, а ты-то откуда про меня знаешь? Я говорю: “А мне мама про вас рассказывала, вы же учились в МГУ вместе”. “А ты кто такая? ” Я говорю: “Я Таня Смилга”. “А ты чего здесь делаешь? ” Я говорю: “Не знаю”. В общем, эту Асю увозили в Лефортово, и она мне говорила: “В бане на меня не смотри, когда мы будем ходить в баню”… И потом нас перевели в общую пересылку, вот в пересылке-то было очень много народу. Старые коммунистки, члены партии, жена Буденного — актриса, и нас 5 девчонок. Нас там звали детский сад. Ну, мы ждали кого куда. Значит, так: нам с Нинкой Ломовой дали лагеря, а тем девочкам дали ссылку. Ссылка немножко лучше, это я по себе знаю, потому что я в ссылке тоже была. В ссылке можно было учиться, в ссылке были люди, в ссылке не было стрелков.
К.С. — К этому времени родители уже были расстреляны?
Т.С. — Да. Мы об этом не знали, мы долго об этом не знали. Про отца я узнала, буквально, после того, как Горбачев стал реабилитировать всех: и правых, и левых. Я получила реабилитацию, через 52 года. И потом, значит, в “Вечерке” печатали расстрельные списки и там нашли отца, что он похоронен на этом главном крематории, в той могиле, где Мейерхольд, Тухачевский, вот эта могила невостребованных прахов. И потом вторая реабилитация. Первая реабилитация, что 10-го января 1937-го года был вынесен приговор. И приговор Надежде Васильевне Полуян-Смилга 4-го ноября и приговор к расстрелу, и в тот же день приговор был выполнен. Значит, маму расстреляли 4-го ноября, папу 10-го января в 1937-м году. Маму расстреляли с двумя ее подругами. Когда началась война, мы были в мордовских лагерях. Мы шили шинели, ночные смены по 12 часов, конечно, голодные как собаки были, уже до войны сидели голодные. Поскольку я была одна из самых младших москвичек меня женщины, кто жалел, кто не очень… Говорили, Таня, вот у меня остался горох, доешь? Я говорю, конечно, доем. Многие получали большие посылки, а у меня была сестричка и нянюшка, какие там посылки. Но все-таки они мне умудрились послать два раза чеснок, сгущенное молоко и кусок сала. Они мне прислали ночную рубашку, которую мы сшили для мамы и послали ее в Соловки, эту рубашку, посылочку, мама же в Соловках сидела. Посылка пришла обратно за отсутствием адресата, значит, мама была уже расстреляна. И вот, эту рубашку, которую мы посылали маме в Соловки, послали мне в Мордовию и я в этой рубашке там проспала все время.
К.С. — Насколько я знаю, вы были одним из инициаторов установки Соловецкого камня Жертвам сталинских репрессий…
Т.С. — Да, Соловецкий камень. Долго думали, первый был конкурс, второй конкурс. Я говорю, знаете, ребята, покуда мы этот конкурс будем тянуть, время не хватит, давайте поставим кусок Соловецкого камня. Но до этого уже разговор какой-то о камне шел, я помню собрание, которое вел Евтушенко. Я говорю, Евгений Александрович, дайте мне сказать слово. Это в Доме архитекторов было, я говорю, я считаю, что поставить надо просто кусок камня и поставить его, как символический знак. И потом, конечно, весь мемориал навалился на это дело и мы этот камень поставили. Нам помогали очень многие депутаты Моссовета, очень многие. Ну, когда речь зашла о камне, для меня камень, конечно, сами понимаете… мать-то сидела в Соловках и потом Соловки вообще символ страданий. И вот, мое такое горячее выступление, может быть, возымело действие, что решили не мучиться с этими конкурсами бесконечными. Потому что я говорю, ничто не выразит всю бездну страданий, как просто обыкновенный кусок камня, который был свидетель всей алогичности и всей трагедии того, что произошло у нас, потому что сидели не только люди, которые отстаивали свою идеологию, а сидели безвинные женщины и дети. Так что, это символ страданий человечества. И там не только лежат большевики, там лежат все погибшие. Моссовет к нам отнесся со всем пониманием. Разрешили нам это место, и открытие было в 1990 -м году, 30 октября, в день политзаключенного. И написано, что это в память жертвам тоталитарного режима, и здесь лежат люди всех национальностей, все, кто был погублен этой властью.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*