Воспоминания о маршале Коневе И. С.

konev marshal

Конев Иван Степанович. Маршал, дважды Герой Советского Союза. Родился в 1897 году в деревне Лайдена Кировской области. В Великую Отечественную войну командовал армией, войсками Западного, Калининского, Северо-Западного, Степного, Первого и Второго Украинского фронтов. Главнокомандующий объединенными вооруженными силами государств — участников Варшавского договора. Умер в 1973 году в Москве.

Конева Наталья Ивановна.

Доцент кафедры языкознания и литературы Военного университета. Кандидат филологических наук. Замужем. Имеет дочь. Живет в Москве.

Константин Смирнов. Здравствуйте! На канале НТВ — “ Большие родители” , программа, в которой мы встречаемся с детьми из известных семейств, они рассказывают нам о своих близких, о людях, которые их окружали, о времени, в котором им довелось жить. Сегодня мы в гостях у Натальи Ивановны Коневой, дочери выдающегося советского военачальника, маршала Советского Союза — Ивана Степановича Конева. Я буду называть Наталью Ивановну — Наташа, поскольку знакомы мы много лет.

Наташа, скажи, пожалуйста, а откуда родом Иван Степанович, из какой семьи?

Наталья Конева. Я этим вопросом стала заниматься не очень давно. Мне захотелось знать, какого я рода и племени. И мой интерес привел к тому, что мы с мамой и моей дочерью, еще маленькой в то время, побывали на родине отца. Это очень красивая земля находится на стыке нескольких губерний. Это самая северная часть Кировской области — Подосиновский район, деревня Ладейна Кировской области. Когда-то это были земли великого Устюгского княжества, на реке Юг, отсюда — Поюжье, то есть, по реке Юг. И вот в этой Ладейне, в этой деревне родился мой отец. Там до сих пор сохраняется дом — традиционная северная пятистенка, которую построил еще мой дедушка давным-давно, в 19-м веке. Сейчас там музей на родине отца и в общем музей очень богатый.

К.С. Этот дом стоит столько лет?

Н.К. Да. Дом, построенный когда-то моим дедом. Там многие строились добротно и хорошо, потому что, когда деревня строилась, край этот процветал, поскольку эти земли стояли на очень оживленном тракте, когда еще не было железной дороги, это был путь из водного бассейна Волги в водный бассейн Западной Двины. И земля процветала, деревня очень богатая, хорошая была.

К.С. А что делал дед?

Н.К. Он крестьянствовал. В роду Коневых занимались извозом, то есть, они давали лошадей. Возможно, это как-то связано и с фамилией, — Коневы. Хотя, у них полдеревни Коневых. Так вот извоз, видимо, давал пропитание семье. Они жили в достатке. Это была не бедная крестьянская семья — все в этом доме есть, и сейчас он выглядит очень достойно, хотя стоит больше ста лет.

К.С. Как отец попал в армию?

Н.К. Он был призван в армию в 1916 году. Есть документы, подтверждающие, что он был призван на службу в царскую армию и служил там. А поскольку он был юношей сообразительным, крепким и, видимо, служил хорошо, его отправили, что называется, на повышение квалификации.

Он дослужился до чина унтер-офицера. Для парня из простой семьи, из дальнего российского угла, из Вятки, это была неплохая, можно сказать, карьера. Он был унтер-офицером и в этом звании он встретил революцию. И он стал ее участником вместе с другими выходцами из этого края.

К.С. Скажи, пожалуйста, а почему он встал на сторону красных, а не белых?

Н.К. Он же был младшим чином царской армии и, наверное, разделял взгляды большинства людей, которые находились с ним рядом. В основном, это были крестьянские дети, они очень хотели, чтобы была свобода, чтобы был хлеб, чтобы была земля. И не случайно ведь один из лозунгов, как вы помните, был знаменитый декрет о Земле. А многие эти парни крестьянские, с крестьянскими корнями, мечтали о своей земле, чтобы создать добрую, справедливую жизнь. Наш народ очень любит мечтать, насколько мы знаем. И отец разделял взгляды этих людей. Кроме того, был еще один нюанс, я об этом прочитала в каких-то заметках. Отец был человеком с обостренным чувством собственного достоинства, и однажды, какой-то офицер двинул ему сапогом в лицо и его это так потрясло. Было попрано чувство достоинства. Конечно, это субъективный момент, но в памяти остался, и понять, наверное, его можно. Видимо, обостренное чувство достоинства, справедливости, жажда свободы, желание получить собственную землю и строить справедливую жизнь, как они считали, подвигло его сделать такой выбор.

К.С. Скажи, а ты с ним не обсуждала эту тему, сделай он другой выбор, жизнь могла бы сложиться иначе┘

Н.К. Выбор им был сделан осмысленно. Его карьера военного состоялась. Он ведь настоящий военный, военная кость. Он мне рассказывал о своих учителях с уважением, любовью. Это были очень интересные люди — старые специалисты, кадровые военные, которые после революции остались в армии. Помогали большевикам организовывать Красную армию; стали учить, воспитывать, образовывать молодых людей. Отец учился у замечательных людей. В двадцатые годы он попал на курсы усовершенствования начальствующего состава Красной армии, и им преподавали высокие специалисты. Например, военный министр из правительства Керенского, крупный офицерский чин, профессор Легнау, который обучал их пехотному делу. Это были высокие специалисты, старая гвардия. Не говоря уже о том, что начальником академии им.Фрунзе, где отец учился в 1930-е годы был Шапошников Борис Михайлович, впоследствии маршал Советского Союза. Он имел блестящее образование и был полковником царской армии. Это был человек, как рассказывал папа, ходячей энциклопедией. И у него отец очень многому научился.

К.С. Иван Степанович никогда не раскаивался, не жалел, что в молодости пошел к большевикам?

Н.К. Нет, никаких раскаяний не было. Я повторюсь, его выбор был осознанный. Другое дело, что когда революция шла у них в уезде, об этом он тоже писал, здесь я никакой новости не скажу, он старался избегать насилия. Например, были люди, недовольные политикой, в частности, продразверсткой. Отец приезжал в уезд под видом землемера и пытался словом, а не оружием, убедить этих людей и избежать кровопролития.

К.С. Расскажи основные вехи деятельности Ивана Степановича во время Гражданской войны.

Н.К. В начале 1920-х годов он сражался на Дальнем Востоке, там тоже шла Гражданская война. Он был комиссаром бронепоезда. Кроме того, приходилось вступать в бои с японцами.

К.С. Он был на бронепоезде комиссаром, естественно, он был уже в партии?

Н.К. Он был уже членом партии, был на комиссарской работе, пока не почувствовал желание с этой работы уйти; и другие люди не увидели его способность именно к командной работе, то есть к настоящему военному делу, и он ушел. Надо было выучиться, чтобы командовать людьми и стать хорошим профессионалом. Дальше путь его уже пролегал по стезе, так сказать, чисто военной, не комиссарской, а военной.

К.С. Наташа, его становление как военачальника пришлось на 30-е годы, когда практически все высшие командные кадры были истреблены…

Н.К. Репрессированы очень многие были. Отец начинал службу в Белорусском военном округе, был комдивом, а командующим округом был Иероним Петрович Уборевич, к которому отец относился с очень большим чувством любви и уважения. В мемуарах, которые он оставил (они были надиктованы в 1960-е годы), рассказывает, что Иероним Петрович был самым замечательным его учителем, потому что именно у Уборевича выросли многие крупные военачальники. Недавно была передача, где сказали, что в Белорусском военном округе у Уборевича было воспитано семь маршалов Советского Союза. И одним из них был отец. Отец очень многому у него научился.

И впоследствии, когда он рассказывал Константину Симонову о проблеме репрессий, он говорил, что особенно жаль Уборевича, потому что Иероним Петрович в случае войны мог командовать крупнейшим войсковым соединением, он мог командовать фронтом и сыграть положительную роль в борьбе с фашизмом. Он был убежден, что именно он справился бы с этим.

Он винил Сталина за то, что произошло в армии, его вина огромна и это совершенно определенно сказано, без смягчающих обстоятельств. Это создало в армии, как он рассказывал Симонову, атмосферу страха и это не способствовало тому, чтобы в армии шли какие-то конструктивные процессы.

Очень многие были репрессированы. В том числе, Уборевич.

К.С. Наташа, а его никогда не обвиняли, что он ученик Уборевича?

Н.К. Были такие вещи, знаете, в архиве я нашла копию доноса, который был написан на отца одним из его сослуживцев, о том, что отец произносил не те речи на встречах с солдатами, с личным составом, с офицерами. Но отца, видимо, спасло то, что он был послан выполнять очень серьезную задачу в Монголию в 1937 году. Он всегда полагал, что его спасло именно то, что он оказался в Монголии и решал там очень важную задачу, которую поставило перед ним государство и лично Сталин. Кстати отец был вызван в Москву и рассказывал Сталину о том, что такое жизнь и деятельность особого корпуса наших войск, который находился в Монголии. Сталин лично выслушивал все проблемы, которые стояли перед корпусом. И, видимо, когда Сталин увидел этого человека на этом докладе, когда он услышал, что этот человек говорит, как он докладывает, как он видит ситуацию, он, наверное, поверил ему. Отец справился с заданием в Монголии успешно, он был даже награжден.

К.С. Это было еще до Халхин-Гола?

Н.К. Да. Они обустроили там армию, причем это было очень тяжело, потому что это пустыня, холод; жили в палатках, дров не было; все завозилось из России. Отец жил один, без семьи, сам стирал белье, сам все готовил. На докладе у Сталина тот задал ему вопрос: “ А как вы справляетесь, товарищ Конев?” . Отец говорит: “ Тяжело, товарищ Сталин. Я один. После военных дел, которые мне приходится делать, решать эти вопросы, я прихожу, стираю белье, готовлю себе обед” .

В это время у него был первый брак. Его первой женой была Анна Ефимовна Волошина, у них было двое детей; моя сводная сестра — Майя и брат. У них с Анной Ефимовной были очень хорошие и добрые отношения какое-то время. Он был очень признателен ей за то, что она спасла его от тифа (она была медсестрой) еще в 1920-е годы. В начале 1940-х их брак исчерпал себя, были большие проблемы в их взаимоотношениях. В 1940 году он был назначен командующим Северо-Кавказским округом, штаб находился в Ростове. Там жила его семья. И в день, когда началась война, отец был в Ростове, у себя на квартире. Позвонил Жуков и сказал, что отец должен срочно вылетать в 19-ю армию, которая была создана к этому времени. Отец, будучи командующим Северо-Кавказским округом, одновременно, являлся командующим 19-й армией, которая должна была в случае боевых действий выдвигаться в район своей дислокации. Так началась для него война. Семья осталась в Ростове, потом они уехали в эвакуацию. Он оставил продовольственный аттестат на мою сестру Майю, которую очень любил.

К.С. Это было самое начало войны, которое для него означало конец семейных отношений…

Н.К. Не разрыв, я бы сказала, но очень серьезный разлад в их семейных отношениях. Он отправился воевать. С первого дня войны и до последнего он был на фронте. И с семьей только переписывался. Просил свою жену беречь детей, воспитывать детей и, так сказать, свои обязанности жены и матери исполнять.

К.С. Ты дитя послевоенное?

Н.К. Я дитя послевоенное, да. Родители встретились в 1942 году на фронте. Мама ушла добровольцем на фронт, ей было чуть более шестнадцати. Она попала в 31-ю армию, у которой была трагическая судьба, — она была практически полностью уничтожена в боях под Москвой. Мама попала на Калининский фронт, где командовал папа. На фронте были люди, которые решали очень многие проблемы: медицинские, как бы мы сейчас сказали, тыловые, снабженческие. Мама оказалась на фронте для того, чтобы помогать в штабе фронта решать эти проблемы, и тогда отец увидел ее. Условия были очень суровые, ведь Калинин был долгое время в руках фашистов, были страшные кровопролитные бои. Может быть, это была любовь с первого взгляда, может быть, просто очарование этой девочки — она была очень милой, трогательной, юной. Он сказал: “ Будешь у меня хозяйкой.” Хотя еще ни о каких близких отношениях они не помышляли, но чувство доверия и необыкновенной симпатии возникло сразу, как мне рассказывали родители. Так они познакомились, прожили вместе 31 год. Разница в возрасте у них большая — папа был старше мамы на 25 лет.

К.С. Она не перепугалась, все-таки — командующий фронтом…

Н.К. Она, конечно, испытывала чувство, может быть, опаски, что она попала к такому взрослому, солидному человеку. Но мама мне всегда рассказывала, что ее покорила в нем необыкновенная сила и уверенность. Она поняла, что этот человек, если будет рядом, с ним будет, действительно, очень и очень хорошо; это ощущение она, наверное, всю свою жизнь пронесла — действительно, мы ощущали себя с мамой за ним, как за каменной стеной.

К.С. Скажите, он крут был по характеру?

Н.К. Да. Он, конечно, привык, что он единоначальник, что он решает многие проблемы сам, что он берет ответственность на себя, но при этом он очень уважительно относился к людям, которые имели свою точку зрения.

Моя сестра старшая была филологом и занималась проблемами польской литературы, переводила многих польских писателей на русский язык, редактировала эти книги, и она вращалась в среде, как бы мы сейчас сказали, либеральной интеллигенции. Во-первых, в среде, конечно, четко антисталинской. Люди, которые бывали в ее доме, ценили свободу мысли, гуманность. И, конечно, взгляды папы и моей сестры Майи на многие вещи были отличны. Я помню, как они спорили в отношении книг Солженицына. Споры были невероятные, я, правда, не вникала в эти проблемы, но я помню, как дверь дрожала, когда ссора была, что она не так понимает, отец не так понимает. Но чувства своей дочери, ее оценки он уважал; по крайней мере, он способен был выслушать аргументы, хотя резкости могли быть, но уважение к точки зрения было. Это дочь, конечно.

А точка зрения людей, которые не являлись родственниками, была важна; он умел слушать, несмотря на свою уверенность, что он прав.

К.С. Ты потом с ним, очевидно, обсуждала те трагедии, в которых ему приходилось принимать участие, я имею в виду первый этап войны, вообще его роль в этом деле, роль как одного из крупнейших военачальников того времени┘

Н.К. Нет. Обстоятельства складывались иначе. Обсуждать какие-то вещи я могла, когда мне этого очень хотелось. Но все же это было иначе. Чаще всего, я была свидетелем его бесед с другими людьми, которые гораздо более обстоятельно, чем я, знали эту проблему, обстоятельства войны. Я была живым свидетелем, заинтересованным, либо иногда, может быть, не очень, о чем я сейчас очень сожалею, конечно. Я должна попутно сказать, что он был очень хорошим рассказчиком; его всегда люди с большим удовольствием слушали. Он выступает на митинге, и я поразилась — я сама преподаватель, очень ценю грамотную интонацию: он выступает на митинге во Львове без бумажки. Кстати, в его архиве я нашла выписанную знаменитую цитату из Петра 1, что люди должны говорить без бумажки, чтобы дурость каждого видна была. Он это выписал, видимо, он к этому относился очень остро. Человек, который обращается к людям, должен говорить, не вперившись в бумажку, а очень свободно, видеть глаза своих собеседников.

К.С. Наташа, окончилась война, ты появилась на свет, где в это время были родители?

Н.К. После войны он находился в Вене главнокомандующим центральной группой войск. И до 1946 года он был в Вене. Он вернулся в Москву и стал главнокомандующим сухопутными войсками. В 1946 году произошли события, связанные со снятием с должности Георгия Константиновича Жукова. И вот на этом же совете, на котором Жукова снимали с должности, отец в 1946 году был назначен в Москву. И семья переехала; спустя какое-то время появилась на свет я.

К.С. Когда ты начала осознавать, что ты человеческое существо?

Н.К. Я помню себя, совсем юное существо. Просто помню, что папа появлялся дома очень редко, потому что, когда он уходил на работу, я еще спала, когда он приходил, я уже спала. И поскольку при жизни Сталина все работали очень поздно — это стиль работы — по ночам, я практически и не видела своего отца. Хотя жизнь во Львове вспоминаю. Вспоминаю, что жизнь была, хоть и внешне, комфортабельна и хороша: мы жили в отдельном доме, в очень красивом районе старого Львова, а кто бывал во Львове, те знают, что это очень красивый город и практически не разбитый, кстати говоря, его освобождал мой отец. Но вот особой свободой я не пользовалась. Мы никуда не выходили, да и не рекомендовалось, потому что в те годы было довольно много всяких эксцессов, связанных с Бендерой. И мама рассказывала, что отец получал анонимные угрожающие письма, поэтому возникала необходимость защитить свою семью. Родители предпочитали никуда меня на прогулки не отпускать.

К.С. А что он делал во Львове?

Н.К. После того, как он покомандовал какое-то время сухопутными войсками, его отправили (между прочим, Жуков был не единственным, кого отправили командовать округом) командовать Прикарпатским военным округом, которым он командовал до смерти Сталина, а после смерти Сталина вернулся в Москву.

К.С. Скажи, пожалуйста, сначала сняли Жукова с поста главнокомандующего сухопутными войсками, через какое-то время сняли Ивана Степановича. Как Иван Степанович оценивал это?

Н.К. Я могу судить только потому, что он рассказывал Симонову, а я была свидетелем и слушателем. Он рассказывал, когда снимали Жукова, был военный совет 1946 года, на котором присутствовал лично Жуков, вел совет Сталин. Присутствовали члены сталинского политбюро и некоторые маршалы Советского Союза — отец называл Рокоссовского, Соколовского, а также присутствовал маршал бронетанковых войск Рыбалко. На этом совете были собраны материалы, которые свидетельствовали, что Жуков, как там говорилось, плохо отзывается о правительстве, слишком высоко оценивает свою роль в Великой Отечественной войне. Сталин был крайне недоволен интервью, которое давал Жуков, когда был в Берлине.

Вот эта подборка лежала на столе у Сталина, и он, очень недовольный, приводил оттуда цитаты, какие-то ссылки. Как писал отец, стало ясно и очевидно, что результатом этого высшего военного совета может оказаться не только отставка, а арест. Во всяком случае, присутствие там Берии создавало определенную ноту, доминирующую, что это может закончиться очень плохо. Жуков, как вспоминал отец, очень волновался, очень тяжело переживал те обвинения, которые были выдвинуты против него. После лет славы, которой он был обласкан, увенчан — вдруг такие жесткие обвинения. Причем, обвинения с формулировками, что он чуть ли не антиправительственный заговор устроил.

И в этой ситуации выступили члены политбюро, которые тоже выступили в таком же ключе: он ведет себя неправильно. Отец понял, что нужно делать выбор: либо сказать так, как считаешь нужным сказать, либо перестанешь быть порядочным человеком, поскольку он знал, что Жуков ни в каких антиправительственных заговорах не участвовал. Отцу пришлось выступать первым. Первым выступать всегда нелегко, особенно тяжело, после того, как выступил Сталин, Берия, Коганович. И он, отметив, что, действительно, характер у Жукова очень непростой, что, возможно, какие-то проступки он и совершил, но этот человек предан своей Родине, государству, которому отдал все свои силы; и он считает, что Жуков человек достойный. Суть этого выступления была ясна — Конев защитил своего боевого товарища. Выступали и другие. Сталин почувствовал, что выступление военных совершенно ведут не в ту сторону, которую было задумано. Сталин отступил, и результатом явилась отставка. Но на самом деле, пишет отец, ситуация складывалась таким образом, что очень вероятен был арест.

К.С. Как это коснулось Ивана Степановича?

Н.К. Вы знаете, я, к сожалению, ничего не могу сказать. Я знаю, что он получил назначение командовать Прикарпатским военным округом. Я не задавала ему этот вопрос. Я помню, когда умер Сталин, отец улетел в Москву на похороны. И спустя некоторое время мы с мамой собирали вещи и приехали со всем нашим скарбом.

К.С. Скажи, папа с тобой возился, воспитывал тебя?

Н.К. Когда я была совсем маленькой, стиль жизни его был таков, что он очень много работал, самоотверженно. Я знаю многих детей из подобных семей, которые, в основном, воспитывались своими мамами, либо у кого-то были воспитатели, но у меня не было, и, в основном, это мамины труды. Впоследствии роль отца в моем становлении была очень высока, и я чрезвычайно высоко оцениваю его роль в своей жизни. Должна сказать, что для меня существует две ипостаси моего отца: с одной стороны, это молодой человек, который запечатлен на многих фотографиях, — очень энергичный, молодцеватый, подтянутый; таким я его вижу в кадрах, когда он идет на параде Победы по Красной площади. И есть совершенно другая ипостась, совершенно другой папа, который был человеком уже немолодым, носил гражданские костюмы, производил впечатление очень мудрого, волевого человека, очень сдержанного. Мне кажется, портрет, который сделал Вучетич Евгений Викторович (он же делал, вы знаете, знаменитый монумент Родина-мать на Волге), совершенно замечательно запечатлел те свойства, которые были в отце уже зрелом, немолодом человеком. Я помню сакратовский лоб, достаточно резкие складки, волевой подбородок. Роль отца в моей жизни в ипостаси зрелого человека была очень для меня важной. Он открыл мне мир, увидела очень многие страны, очень многие места в нашей стране. Я узнала многое, что, может быть, было менее доступно моим сверстникам. Я могла читать книги самые разные, которые попадали в дом, многие, кстати, дарились, а многие покупались. Я могла посещать спектакли. Я очень хорошо помню себя в Большом театре, когда танцевали знаменитые балерины, а потом, ко всему прочему, эти знаменитые балерины — для меня это богини были — вдруг оказывались в нашем доме. Я видела в нашем доме Ольгу Васильевну Лепешинскую, с которой отец познакомился еще в освобожденном Харькове в 1943 году на Курской дуге — она приезжала туда с концертной бригадой, вместе с Иваном Семеновичем Козловским. Я знаю Софью Николаевну Головкину, которая тоже бывала в нашем доме. А с Галиной Сергеевной Улановой мы познакомились, когда отдыхали в Карловых Варах. Для меня это было что-то невероятное: мы сидели за одним столиком на веранде, со мной сидела великая Галина Сергеевна со своим мужем Рындиным — главным художником Большого театра. Это было просто счастье. И самое главное — отец открыл для меня мир истории, многие вещи я постигала как бы его глазами, посредством его участия, его опыта. Я узнавала многие вещи, которые потом выползали на суд читателя, на суд истории. Он меня заставлял задуматься о том, что я вижу. Он воспитывал во мне любознательность. Например, лет десять назад я перебирала архив и натолкнулась на, так называемые, тасовки — совершенно секретный материал ТАСС, которые касались очень сложного момента — 1956 год, после венгерских событий встал вопрос о Жукове, как человеке, неугодном для Никиты Сергеевича Хрущева. Одна тасовка показывает, как относились американцы к тому, что происходит возвышение Жукова. Политические круги Америки относились к этому с симпатией. Я прочитала заметку сына Черчилля, который прямо говорит, как хорошо было бы, если бы Георгий Константинович стоял во главе государства. Многие вещи становятся ясными, когда читаешь подобную информацию.

К.С. А кто бывал в доме?

Н.К. Я могу рассказать совершенно удивительный, на мой взгляд, случай. Над нами жил Рокоссовский Константин Константинович. Рокоссовский был очень симпатичным и милым человеком, очень воспитанным, деликатным. И однажды, 28 декабря, в день рождения отца, в девять утра раздался звонок и вошел Рокоссовский с огромной корзиной цветущей сирени. Нас настолько с мамой это поразило, и отец был совершенно поражен, потому что, понимаете, подарок может быть разным, но это был не только подарок, это был явно особый жест. Как он это сделал в те времена, я не знаю до сих пор. Летом эту сирень мы высадили на даче. Помню, Константин Константинович, когда уже был очень тяжело болен, исхудавший, сидел в Барвихе на лавочке, ласково посмотрел на меня, задал незначительные вопросы. Он остался в моей памяти таким деликатным, очень воспитанным человеком, с лоском. А, может быть, более близкие отношения отца были с Иваном Христофоровичем Баграмяном, который был очень душевным, открытым человеком. Когда папа понял, что заболевает, и что ему предстоит прожить не так уж долго, он просил Ивана Христофоровича: “ Иван Христофорович, позаботься о моей семье.” После папиной смерти так и было. Иван Христофорович был тем человеком, к которому можно было приехать на дачу, если возникали проблемы. И Иван Христофорович нам всегда помогал. Я понимала, что он испытывает к отцу очень теплые чувства, потому что их знакомство уходило, как я говорю, в глубь веков — они познакомились на отдыхе в военном санатории в Гурзуфе, в 20-е годы, сразу после Гражданской войны. Прониклись друг к другу симпатией и доверием. Если говорить о генералах, он очень в хороших отношениях был со своим командармом Рыбалко, очень ему верил, доверял. Еще его другом был замечательный генерал, командующий 5-й гвардейской армией, Жадов. И волею судьбы с их семьей мы оказались очень связаны, потому что он был тестем Константина Михайловича Симонова. Видимо, такая степень доверия была между отцом и Жадовым, что он часто захаживал к нам. Я помню, когда уже отца не стало, он пришел, сел на папину любимую лавочку на даче и придавался воспоминаниям, очень трогательно. Из невоенных в окружении отца были совершенно замечательные люди. Яркий эпизод в моей памяти — это папино семидесятилетие. Он решил его отпраздновать, хотя был уже в отставке (отставка состоялась во времена Никиты Сергеевича, довольно скоро, после того, как ушел Жуков, ушел и отец). И он решил позвать всех своих боевых друзей, позвать знаменитых писателей — я очень хорошо помню, был Борис Полевой, который написал “ Повесть о настоящем человеке” , Константин Симонов. Были практически все маршалы, включая Жукова, хотя незадолго до этого отношения у них были напряженные. Были замечательные тосты, замечательные воспоминания этих людей, в том числе, и тост Жукова, который многим запомнился. Жуков вспомнил о службе в Белорусском военном округе у Уборевича; вспомнил, что были учения, а отец припозднился на этот совет. И Жуков в своем тосте сказал: “ И помните, Иван Степанович, я вам говорил: когда вы вошли, Иероним Петрович сказал: «Ну, вот, идет наш Суворов»” . И на юбилее произошло примирение отца с Жуковым, признание в том, что они друг в друге видели не врагов. На этом юбилее выступал один большой военный, начал учить командующих фронтами, которые там сидели, а там сидел и Рокоссовский, Жуков, отец, Якубовский. Он начал говорить, что они неправильно вели себя, ползали на брюхе по передовой; в общем, он позволил себе учить людей, которые командовали фронтами и довольно успешно. Жуков долго сидел, терпел это, потом покраснел, побагровел, встал и сказал: “ Я во время Великой Отечественной войны ползал по передовой, потому что должен знать дислокацию своих войск и противника, который стоял перед моими войсками” . Тут и отец не выдержал, «Конечно, именно так мы и поступали, я передовую всю исползал на брюхе, потому что приходилось выбрасывать наблюдательный пункт фронта близко к передовой».

К.С. Наташа, я хотел спросить, в их отношениях с Георгием Константиновичем из-за чего пробежала кошка?

Н.К. Наверное, опираться нужно на точку зрения самих участников. На основании того, что мне довелось читать, могу сделать вывод, что обострение отношений было в Берлинской операции.

Я, перебирая архив, нашла очень интересное свидетельство. На встречах отца с писателями в Центральном доме литераторов он рассказывал о Берлине. Когда войска Первого Украинского фронта уже вышли на прямую видимость до Рейхстага, он получил новую ограничительную линию и, соответственно, войска должны были быть отведены. То есть, они уже вошли, но их нужно было выводить. Он приказал Рыбалко отходить, а один из командиров корпусов армии Рыбалко сказал Рыбалко: “ Товарищ командующий, давайте мы сделаем вид, что мы не слышали этого приказа, мы же в нескольких десятках метров от Рейхстага” . А Рыбалко, вот что, значит, отношения доверия между командующим фронтом и командующим армии. Он сказал: “ Нет. Если Конев дал мне такой приказ, я отведу танки” . И танки отошли. Но отношения в тот период времени, когда вот это все происходило, видимо, отношения были напряженными, потому что об этом у отца просто написано. Он об этом рассказал, Симонов это все записал и сказал: “ Иван Степанович, посылаю вам то, что вы рассказывали и буду рад, если вам это понадобится. Ваш Константин Симонов.” То есть, он даже не стал это использовать для себя, а просто отослал этот материал отцу, а отец сверху написал: “ В общем, все верно, только нужно дополнить какие-то детали…” Были там острые моменты, были какие-то такие нюансы и я думаю, что может быть вот этот эпизод, он был одним из тех, которые ну какое-то напряжение между этими двумя крупными фигурами создавал…

К.С. А они были на “ вы” или на “ ты” ?

Н.К. По-моему, разговор был “ Ты, Иван Степанович…” , “ Ты, Георгий Константинович” … Они редко, когда говорили друг другу “ Иван” , “ Георгий” , редко. Может быть, среди каких-то пар и были такие отношения, но если говорить о моем отце, я не слышала, чтобы он говорил “ Костя” , “ Георгий” ┘

К.С. Скажи, дома каким он был?

Н.К. Дома, как я его помню, в его зрелом уже возрасте — это был человек очень сосредоточенный на своей работе, потому что все, что он успел сделать уже после войны, — это было очень много. Кстати, не могу не сказать, что был и такой эпизод, как строительство этой самой Берлинской стены. До этого, как известно, Хрущев отправил отца в отставку. А когда начались события в Западном Берлине, когда пушки стояли дуло к дулу и любая шальная пуля могла вызвать события самые невероятные, самые трагические, просто войну, отец находился в эти трагические дни на каком-то приеме, который был устроен в честь, точно не помню, кого. И на этом приеме Хрущев сказал: «Надо посылать в Берлин Конева».

К.С. А он в отставке…

Н.К. Да, а он в отставке. И Хрущев говорит: «Надо будет, делать ход конем. ” И вот, образно выражаясь, он и сделал «ход конем». Причем, Хрущев дал отцу свой самолет, и отец прямо с приема, заехал только домой, схватил чемодан, сказал маме, что улетает в Берлин. Так улетел строить Берлинскую стену. Позднее отец стал почетным гражданином Берлина, причем, парадокс, — не за то, что он его освобождал, а за то, что он построил стену. А потом, спустя какое-то время, уже после 1985 года, его быстренько лишили звания почетного гражданина. Вот такие парадоксы, коллизии. Освободил Берлин, стал почетным гражданином за строительство стены, а потом был лишен этого звания за то, что неправильно построил эту стену.

К.С. Значит, он слетал в Берлин, приехал обратно…

Н.К. В 1962-м году он вернулся. Потому что события развивались уже таким образом, что нужны были другие лица. Все-таки отец воплощал в себе силу, грандиозность того периода, прошлых лет никуда не денешься. И он вернулся опять осел, так сказать, дома, стал заниматься другими вопросами, но тем не менее дома не сидел. Потому что началось очень интересное движение, за которое ему бы и сейчас не было стыдно — он был начальником штаба походов по местам боев. Они находили брошенные могилы, находили имена людей, которые погибли, но не были опознаны. Это было очень мощное движение. Он провел три слета: в Москве, в Ленинграде и в Бресте.

Ему писали благодарственные письма и ветераны, и молодежь. Он был в отставке, никаких официальных постов не занимал. Он назывался инспектором, даже кабинета у него не было. Он к этому относился очень болезненно. Говорил: «Что я там буду делать? Сидеть что ли буду? — не буду я там сидеть». И работал дома. Работал очень много, потому что его главным делом стало написание мемуаров о Великой Отечественной войне. Твардовский, которому я до сих пор очень признательна, и Симонов, они как бы инициировали создание этих мемуаров, хотя он поначалу страшно отнекивался. Говорил: «Господи, да я же солдат, а не писатель, не буду я писать».

Тогда Симонов сказал: “ Иван Степанович, не надо писать, раз уж вы не хотите брать ручку. Вы рассказываете, вы мне можете рассказать?” И у меня до сих пор лежит кипа перепечаток с диктофона. Причем Симонов задает какой-то вопрос и потом на страницах многие и многие, очень интересные рассказы отца о событиях войны, о людях. Кстати, много воспоминаний и о Гражданской войне было. Моя старшая сестра была великолепным научным редактором, она всю свою жизнь проработала сначала в ГОСЛИТе, потом в издательстве “ Радуга” . Мы обе занимались тем, что редактировали его мемуары, его воспоминания, речи. Он часто выступал, его приглашали. И очень любили. У меня есть в архиве письмо, подписанное Гиацинтовой, Жаровым, Борисовой ну еще целым рядом крупнейших актеров с просьбой, чтобы отец выступил перед ними в какую-то годовщину Победы. Отец как-то выступал во МХАТе, Ангелина Иосифовна вела встречу, потому что она была тогда секретарем партийной организации, и когда отец выступил, она подошла к нему после окончания встречи и говорит: “ Иван Степанович, из каких вы краев, какой у вас хороший русский язык». Короче говоря, он ужасно ей понравился, как он тексты произносил. У него, действительно, была хорошо поставленная речь. Его судьба сводила с самыми разными людьми. В Гражданскую войну он оказался вместе с Фадеевым в Кронштадте, когда судьба бросала их на кронштадский лед. А потом, в 1941 году Шолохов оказался на фронте у отца во время Смоленского оборонительного сражения. Так что я эти мемуары редактировала. Хотя то, что я стала филологом, не очень соответствовало взглядам отца. Он болел и хотел, чтобы в доме был семейный доктор; он к медицине относился с большим почтением, выписывал кучу медицинских журналов, любил задавать врачам вопросы. Иногда даже ставил их в тупик, потому что читал такую массу литературы по какому-то поводу. Но обе дочери стали филологами.

К.С. Лечиться любил?

Н.К. Он не столько любил, сколько ему приходилось лечиться. Дело в том, что во время войны он очень страдал от кровоточащей язвы, поэтому никогда не пил по-настоящему, мог только пригубить. Во время встречи на Эльбе ему приходилось имитировать, что он выпивает. Когда он встречался с командующим американской армией в Европе, генералом Брэдлитут, пил воду, потому что ему просто было нельзя пить. В силу этих причин он вынужден был думать о здоровье.

А после войны его срубила язва. Это случилось в Вене, стоял вопрос уже о радикальной операции. В Москве очень суетилась, хотели вызывать его в Москву. Он сказал: “ Слушайте, мы вот в Вене находимся, может быть, тут какое светило есть австрийское?” И наши врачи ответили: “ Есть один замечательный врач, очень хорошо лечит все, что касается гастроэнтерологии, но он фашист” . Отец говорит: “ Мне неважно, он все-таки врач, а я больной. Зовите” . Тот приехал, щелкнул каблуками, вышколенный очень был, потому что знал, что едет к русскому фельдмаршалу; он сказал, что нужно делать, и спас его, операция не потребовалась. Он сказал: «Вы очень перегрузились, у вас нервный срыв после войны, поэтому язва открылась».

Советовал отцу чаще бывать на свежем воздухе. Отец стал часто выезжать на охоту, на воздух, и потихонечку, потихонечку стабилизировалась его нервная система; конечно, к концу войны он был совершенно истощенный, изношенный. В общем, реабилитировался благодаря этому доктору.

К.С. Скажи, у вас был порученец, наверное?

Н.К. Да, у папы был адъютант для вопросов, касающихся иногда бытовых, иногда организационных моментов: увезти документы, привезти. Отец жалел, что ни у Жукова, ни у Рокоссовского не было людей, которые помогли бы создать мемуары о Великой Отечественной войны. Он считал, что это очень важно, что это нужно сделать, потому что вместе с ними уйдут и многие, скрытые страницы этой войны. Я до сих пор жалею, что многие вопросы не задавала. Иногда в беседах, за чаем, когда собирались близкие люди, родственники, были реплики, замечания, которые показывали какие-то нюансы.

К.С. Продолжаем, как вы жили?

Н.К. Отец очень много работал, это была бесконечная череда воспоминаний. Иногда он вставал поздно ночью, шел какую-то мысль записывать. Диктовал мемуары по совету Твардовского и Симонова к 20-летию Победы. Симонов его расспрашивал, чтобы было интересно читателям “ Нового мира” . Мемуары вышли в 1965 году.

У него был редактор, которого прислало издательство “ Наука” . Он ему очень помогал, я ему тоже очень признательна за это. Осталось огромное количество записей, записочек. Недавно я нашла симпатичную бумагу о том, как легко выиграть войну, а легко ли выиграть войну, если она началась, и только люди, которые ведут себя, как Тартарен из Тароскона из романа Альфреда Доде, могут думать, что войну легко можно выиграть.

Он много читал и традиции этого чтения просто невероятные. Я недавно нашла книгу об истории императорского ереванского полка — история полка, история традиций, начиная с момента, как полк был организован в 17-м веке, и до последнего царя, который принимал живое участие в жизни этого полка. Отцу очень нравилось, что история пишется не на время, не на секунду, она пишется на века.

Отец, в общем, был человеком государственным. Он заботился о том, чтобы государство имело мощную силу, потому что военное дело — это продолжение политического.

К.С. Он по дому что-нибудь делал?

Н.К. Он страшно любил природу, поскольку в нем крестьянское начало было; очень любил сад, который он собственноручно, с моим дедушкой, посадил, — это был яблоневый сад. Однажды он проснулся и увидел красоту этого сада, он не пожалел усилий, и была сделана серия фотографий сада в цвету. Он всячески холил и лелеял этот сад. Он ходил, подрезал; пытался приучить меня к этому. Он меня очень просил, чтобы я участвовала в этом процессе, ему не нравилось, что я не разделяю этой страсти.

Когда он ушел в отставку, первое время было очень тяжко, потому что он не привык сидеть дома, еще не нашел ни молодежного движения, мемуаров не писал. Он много ездил на рыбалку, рыбачил со страстью, поскольку был с Севера. Мне казалось, что он любил просто посидеть, о чем-то подумать, тебя не трогают, ты с удочкой сидишь.

Я могу сказать, что он был человеком азартным. Я видела его на охоте. Мы оказались на охоте в Карловых Варах, он ранил косулю, и она припустилась в горы. Он, а ему было под шестьдесят, припустился за косулей с ружьем и все-таки догнал.

К.С. Как он относился к твоим ухажерам?

Н.К. Когда я стала юной леди, появились поклонники. И папа всегда говорил: “ Какое безобразие — они же знают, куда звонят. Почему не скажут:“ Здравствуйте, Иван Степанович” . А говорят: “ Позовите, пожалуйста, Наташу” , — что же такое, я как секретарь на связи…».

При этом у него была потрясающая интуиция. Она, видимо, работала и во время войны, он наверняка принимал интуитивные решения, хотя очень обдуманные; но шестое чувство нужно иметь каждому человеку, который делает большое дело. У него интуиция гениальная была. Когда я пыталась увильнуть, чтобы его не расстраивать, что я куда-то пойду, а он не хотел, чтобы я шла с каким-нибудь поклонником, он говорил: “ Я знаю, Наталья, куда ты собираешься.” Но при этом он во мне очень ценил человека, он меня не подавлял, доверял.

Когда он написал книжку, он мне сделал дарственную надпись, которую обычно не делают дочерям. Он написал слова, которые для меня очень ценны: учил меня, что я должна быть сама собой, должна не быть его дочерью во всех ситуациях, должна учиться, должна получить образование, должна стать самостоятельной личность, самостоятельным человеком; и он мне написал: “ Дорогой, любимой моей дочери Наташе” и фразу государственника — “ люби Родину и будь предана ей, как твой отец” , а второй фрагмент этого посвящения -“ береги мать и охраняй ее от всех превратностей судьбы” . Такой завет он мне дал. И я, по мере возможности, пыталась от всяких превратностей судьбы не только маму, но свой дом, свою семью предохранять. Благодаря ему.

К.С. А он был правоверным коммунистом?

Н.К. Он был здравомыслящим человеком, не фанатичным.

Я должна сказать, и я совершенно не лицемерю, не хочу его представить лучше, чем он был — это было бы даже не почтительно к его памяти, потому что он был независимой личностью, он лучше промолчит, чем скажет что-то фальшивое.

Он верил в то, что он делает для своего народа. Мне кажется, он был традиционалистом, потому что люди и раньше очень трепетно относились к этому пониманию вещей, что это героическое деяние. В ратных подвигах было выражено, ради чего это совершается: чтобы народ сохранил независимость, чтобы он жил так, как он хотел жить, чтобы он говорил на том языке, на котором он хотел говорить, чтобы засевал землю, как он хочет засевать.

Когда он говорил, что делал это для своего народа, и солдат — это чудо-богатырь, в этом была вера, что он делает это не только ради своей семьи, ради своего дома, но для народа, частью которого он себя ощущал. Это не было лицемерием. А когда он писал — во имя Ленина, во имя Коммунизма — это дань эпохе, и надо смотреть на это, может быть, глазами того времени, когда это было новой религией для наших людей, ведь согласитесь, что во многом это было так.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*