Воспоминания об Александре Галиче

galich alexsandr

ГАЛИЧ АЛЕНСАНДР АРКАДЬЕВИЧ

Настоящая фамилия Гинзбург.
Драматург, поэт. Родился в 1918 году. Автор пьес и киносценариев: «Вас вызывает Таймыр», «Верные друзья», «На семи ветрах», «Матросская тишина» и др. Автор и исполнитель песен-баллад. В 1989 году вышел сборник «Избранные стихотворения». Погиб в 1977 году в Париже.

Алена Александровна Архангельская — Галич.
Заслуженная артистка России. Президент фонда Александра Галича «Отчий дом». Имеет сына. Живет в Москве.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Константин Смирнов. На канале НТВ «Большие родители», программа, в которой мы встречаемся с детьми из известных семейств. Они рассказывают нам о своих близких, о людях, которые их окружали, о времени, в котором им довелось жить. И сегодня мы в гостях у Алены Александровны Галич, дочери Александра Аркадьевича Галича. — Алена, как известно, фамилия Александра Аркадьевича — Гинзбург, откуда псевдоним Галич?
Алена Галич. — Когда папа решил покончить с актерством, а об этом я потом скажу, потому что он был последним учеником Константина Сергеевича Станиславского, он был на его похоронах. Так вот, когда папа решил заняться другим ремеслом, а это был послевоенный период, время было тяжелое. В стране началась борьба антисемитизма, и ему предложили взять псевдоним. Сначала он подписывался «Александр Гай», он любил игру слов из аббревиатуры и вот так Гинзбург Александр Аркадьевич превратился в Галича. К тому же, учитель словесности Пушкина был Галич, папа этим очень гордился и вот так псевдоним вошел в жизнь и стал как бы его второй фамилией. При том, что когда он вынужден был уехать, покинуть страну, норвежское посольство выдало ему Нансеновский паспорт», паспорт беженца, где он уже был Галич.

К.С. — А с каких пор он уже стал известен под фамилией Галич?
А.Г. — Не знаю точно год, но, в принципе, его узнали как Галича, довольно быстро, потому что пьеса «Вас вызывает Таймыр», уже была подписана: Галич. Кстати, пьеса имела оглушительный успех, она шла на сценах всех театров Советского Союза, принесла отцу успех, известность. После этого его начали приглашать в Союз кинематографистов. И.Пырьев писал ему: «Саша, срочно вступайте, вы нам необходимы». Отец, один из первых стал членом Союза кинематографистов. Естественно, он уже был, как Галич.
К.С. — Алена, но мы забежали вперед, давайте, начнем сначала, откуда он, из какой семьи…
А.Г. — Он родился в Днепропетровске. Семья у него была очень интересная, с одной стороны, были врачи, а с другой стороны, как бы теперь сказали — буржуи, фабриканты. Семья врачей была очень знаменита, это семья моего деда Гинзбурга Аркадия Самойловича. Бабушка с дедушкой поженились вопреки воли родителей, была романтическая история. Они были разных сословий, бабушке не разрешали выходить за деда, но они сбежали и поженились. В результате родился мальчик, которого назвали Саша. А вот дедушкин родной брат, Лев Самойлович Гинзбург, он был очень известным пушкинистом. Он преподавал в Московском государственном университете на отделении словистики и до сих пор по учебникам Гинзбурга учатся. Вскоре семья переехала в Москву, то есть, бабушка с дедушкой и маленьким Сашей, т.е. моим папой и поселились в замечательном доме, в Кривоколенном переулке, в доме, где Александр Сергеевич Пушкин впервые читал своего «Бориса Годунова». Дом покосившийся, старый, но почему-то под охрану государства не попал, хотя дом-то, действительно, знаменитый. Вот там поселилась наша семья. И вот мой двоюродный дед, Лев Самойлович, решил отметить 100-летие со дня прочтения «Бориса Годунова». В этом доме уже были коммуналки, а наша семья занимала самую большую по площади комнату и там-то устроили пушкинский вечер. На этом вечере были: Качалов, Синицын, Гоголева. Играли сцены из «Бориса Годунова» и отец, все это увидев, решил стать актером. Ему тогда было шесть лет. И вот с этой мыслью он жил все детские свои годы, хотя в это же время, не бросал писать… Однажды я спросила бабушку, когда же папа начал писать, она задумывалась и потом сказала: «Мне кажется, он начал писать, пока еще не начал говорить». Начал писать стихи. И стихи он писал всю жизнь. Опять я отвлеклась. Так вот, Константин Сергеевич Станиславский начал набирать студию, последнюю, уйдя из МХАТа. И папа поступил в эту студию. Вместе с ним учились дочь Собинова, замечательный актер Михаил Александрович Кузнецов, который снялся потом в фильме «Машенька», Лиля Гриценко, которая стала известной (у папы снималась в «Верных друзьях»), Глебов, который потом замечательно играл в «Тихом Доне», вот такой это был курс. Когда умер Константин Сергеевич, отец ушел к Арбузову и Плучеку, была такая студия, гремела на всю Москву. Это было накануне войны и они написали пьесу, сейчас она нам может показаться смешной, но тогда она воспринималось по другому. Это очень возвышенная пьеса: «Город на заре». И каждый студиец сам писал себе роль, отец играл отрицательную. Потом, когда с выросла и смотрела этот спектакль в Вахтанговском театре, я говорю отцу, чего ты не мог себе получше роль написать, зачем же отрицательную написал… А он мне говорит, отрицательные роли всегда интересно играть. Но вот такая судьба была с актерством. В этой студии был Гердт, и все они дружили. Когда началась война, кто-то ушел на фронт, кого-то не взяли, а из остатков студии был сформирован фронтовой театр. И эту студию о закончила моя мама. Валечка, так тогда ее все звали, Архангельская. И, кстати, на этом курсе учился наш великий Виктор Левитан. Его не принимали в театральные ВУЗы, и он учился на этом курсе, чтобы получить образование. Он был старше их всех, он жил около телеграфа и всех кормил. Его всегда все вспоминали очень тепло, он вообще был очень хороший человек. И все помнят, что Юра кормил весь курс. Во время войны, куда их только не кидало, они бывали в очень тяжелых местах. Они были под Мурманском, под Смоленском… И многое оттуда потом вошло его сценарии. У Тодоровского замечательный фильм «На семи ветрах», там есть кусочек, который полностью повторяет историю студию, что-то оттуда взято. Там, естественно, встретились мама с папой. И начался роман… Полюбили, да. И потом все закончилось женитьбой. Здесь тоже не обошлось без приключений. Они были под Ташкентом, хотели пожениться там, но у них ничего не получилось. Дело было так: они ехали в ЗАГС с маленьким чемоданчиком, а в чемоданчике были все документы, карточки, что тоже не маловажно, но они так целовались, что когда им надо было выходить, чемоданчика не было.
К.С. — Просто украли.
А.Г. — Да вот так. Значит, свадьба под Ташкентом не состоялась — это был такой маленькой город Чир-Чик, и поженились они уже здесь в Москве, восстановив документы. Появилась я, закрылся театр после войны. Мама очень хотела играть, и понять ее можно, но мне не было еще и года, тем не менее, она решила уехать и она уехала в Иркутск. В Иркутский театр, который считался одним из лучших театров на периферии, а я осталась с папой. Так что он со мной, совсем маленькой возился и писал маме письма. То есть, они не разошлись, но произошел разъезд… А папа писал пьесы, уже был написан первый вариант «Матросской тишины». Но было неизвестно пойдет ли пьеса, поэтому папа еще и писал сценарии к мультфильмам: «Мальчик из Неаполя», «Летающий Прометей», это все его мультфильмы. Он один из первых наших авторов мультипликации. Пьеса «Матросская тишина» была задумана еще в конце войны, ее решил поставить Олег Николаевич Ефремов, он очень хорошо к папе относился. Казаков Миша, который играл в папиной пьесе «Походный марш» у Охлопкова, рассказал Ефремову о том, что у Галича есть еще одна пьеса. И вот театр «Современник» должен был открываться двумя пьесами: «Матросская тишина», и пьесой Виктора Розова «Вечно живые». Но «Матросскую тишину» не разрешили, разрешили только пьесу Виктора Сергеевича Розова. Не разрешили с формулировкой: «не рекомендовано». Потом, когда папа вспоминал этот период, он пишет: «Я вернулся к этой пьесе, задуманной во время войны, в тот самый период, который с легкой руки Ильи Эренбурга получил название «оттепели». При всей своей пошлости, это название очень точно отражает ту насморочно-хлипкую кутерьму, ту восторжественно-потную неразбериху, которая эту пору отличало. И опять мы, как бараны заблеяли, опять радостно ринулись на зеленую травку, которая вскоре оказалась вонючей топью». Я почему процитировала эти слова? Потому что есть слова, которые выстраданы человеком. И, к сожалению, «повторяется шепот, повторяем следы, никого еще опыт не спасал от беды». Мы проходим те же самые круги, как бы заново. К сожалению, наверное, уж такова наша история.
К.С. — Алена, мама уехала в Иркутск, вы остались с папой, как долго это продолжалось?
А.Г. — Я оставалась долго с папой, до трех лет безвылазно из Москвы. Потом на год меня привезли в Иркутск, где была мама. Там я познакомилась с замечательным человеком с Леонидом Гайдаем, он мною занимался, мама очень была много занята, она была первая актриса, много играла. Я там пожила несколько месяцев и снова была отправлена в Москву, к папе и так мы с ним жили до второго класса, а когда мама приехала уже в Москву, они в это время уже расстались. Интересные характеры были у обоих. Все почему-то думают, что Галич был легкомысленный, потому что пользовался успехом у женщин. Успехом пользовался, но Галич был удивительный семьянин, притом, что, конечно, во время разъездов и у него, и у мамы появился роман. Это тоже интересная, чисто женская логика, когда мама приехала в Москву и узнала, что у папы роман, она ему очень сурово сказала, что надо разводиться. А потом, уже спустя много времени, я так очень нежно спросила: «Мам, у тебя же тоже в то время был роман». Она сделала большие глаза, у нее огромные были глаза и сказала: «Это не имеет значения»… А у папы в то время появилась Ангелина, но папа не собирался разводиться, и вот тогда была сказана папой роковая фраза. Папа сказал маме на ее претензии: «Валя, все бывает в жизни, но мы должны остаться ради Алены». Надо знать мамин характер! Если бы он сказал: «ради нас» или «ради тебя», то, может быть, семья как-то сохранилась, хотя вряд ли. Очень у обоих были сложные характеры, и мама сказала: «Нет. Ради Алены, нет». И я осталась с папой. Она опять уехала, а я опять осталась с папой, на Малой Бронной, на нашей знаменитой Малой Бронной, где я дожила до второго класса. Во втором классе приехала мама, она вышла замуж за замечательного человека, Юрия Ивановича Аверина, народного артиста, он играл и в Малом театре, и в Пушкинском театре, и снимался в кино. Они получили квартиру на улице Станиславского, во дворе Дома-музея Константина Сергеевича Станиславского. Меня забрали. Я жила с ними, но все время приходила к папе, сначала на Бронную, а потом, когда в 1956-м году он построил кооператив на Аэропорте, я там тоже появлялась, но там уже была дочка Ангелины Николаевны Прохоровой, Ангелина стала официальной папиной женой. Притом, что она была человеком удивительного характера, но не скрою, отношения у нас с ней были достаточно сложные. Но надо отдать должное Ангелине, даже мама при ее характере всегда говорила: «Никогда бы Саша не сумел многого добиться, если бы не Ангелина». Потому что Ангелина была всем для него: и нянькой, и женой, и служанкой, и секретарем. Она окончила сценарный факультет, была очень умным человеком, очень образованным… и очень его оберегала. Если я звонила в три часа, когда он отдыхал, то ничего не действовало на Ангелину, папу к трубке не подзывали. Начался учебный год, это был десятый класс, и начался он для меня с катастрофы с математикой. Я считала, что мне не надо учить математику, так как я собиралась в театральный, а мама мне устроила разнос. И я молча собрала свои учебники, пришла к папе и четко сказала: «Все». Он все понял хорошо и за многие годы он впервые позвонил маме. Все это время они не перезванивались, никогда не встречались… И она никогда мне ничего не говорила. Притом, что она сохранила огромную кипу его писем, включая маленькие записочки. Но это была тема, которую трогать было нельзя. Она вроде, действительно, была счастлива с Авериным, а он с Ангелиной. Так вот, я пришла к нему в десятом классе и это был первый звонок за много лет, когда он позвонил маме и сказал: «Валя, Алена у меня, не волнуйся, она побудет здесь». Я сидела ревела по поводу своей неудачи с математикой, несчастной загубленной жизни, а папа меня успокаивал. Но, что замечательно, мама, она умела себя держать, она ответила отцу: «Замечательно, я уезжаю в Ленинград на гастроли. Пусть Алена будет у тебя». Ничего себе, да?! Короче говоря, я закончила школу, поступила в ГИТИС и мы замечательно это событие отметили в ресторане, в Доме литераторов. Мы с папой договорились, что я, вроде не его дочь, а его девушка. Ангелины, как раз, не было. Мы стащили у нее шикарную юбку, я была при полном параде, мы ехали на такси, мы смеялись, разговаривали, в ресторане был заказан столик, мы уселись… Все оглядывались на нас, с кем это Саша пришел: совсем молоденькая девочка, все в недоумении. И, увы, подошел к нам любимый мой человек с детства, я его давно не видела, и очень надеялась, что он меня не узнает. Но он подошел, посмотрел на меня своими грустными, еврейскими глазами и сказал: «Сашка, ты же с дочкой»… Я его ненавидела, это был Михаил Аркадьевич Светлов, я его хотела убить, потому что я так красиво, мне казалось, играла любовную пару со своим собственным папой, который так вальяжно за мной ухаживал, и такое недоумение было среди писателей, с кем же это Галич пришел и тут Михаил Аркадьевич нас расколол… Да так быстро, где-то минут 15 мы отыграли эту историю про любовь и дальше все закончилось.
К.С. — А как появились первые песни.
А.Г. — Начиналось с «Матросской тишины», которая была закрыта. Я помню сказала ему по поводу какой-то пьесы Гельмана, это был период, когда на сценах театров уже шли более-менее острые пьесы, я сказала: «Ты знаешь, острая пьеса», — он так на меня грустно посмотрел и сказал: «Э, острая пьеса это не та, о чем пишут. И не та о чем думают, а та, о чем боятся подумать, но все-таки пишут, вот это остро». И вот это ощущение того, что необходимо сказать, то, что наболело, а он был очень восприимчив к боли человек, оно у него копилось, копилось… И вот когда стали появляться люди у него в доме, а привел их сначала Виктор, который вернулся из заключения…
К.С. — Виктор, кто это?
А.Г. — Это папин двоюродный брат, мой дядя. А потом пришел замечательный человек, замечательный — Варлам Тихонович Шаламов, которому папа посвятил ни одно стихотворение. Это была такая личность, что однажды, войдя в гостиную, я его увидела, я сразу поняла, что это, ну, вот что-то необыкновенное. При том, что он скромно сидел, вроде ничем не проявлялся, но такая духовная мощь от него исходила. Потом он стал приводить с собой народ, и появлялись эти песни, которые сначала звучали дома. Песня первая посвящена была Герману, это «Леночка». Потом и «Красный треугольник», а потом лагерная тема.
К.С. — Александр Аркадьевич к этому времени, был вполне благополучным, удачливым драматургом, поэтом и кинодраматургом и, тем не менее, он откликнулся на эту тему, так болезненно прореагировал на процесс, который начался…
А.Г. — Когда кожу снимают у человека, то ощущение пальцев без кожи у него это было всегда. Только в профессиональном плане оно созревало постепенно. Уже в «Матросской тишине» заложена эта боль, это было в каких-то моментах в его сценариях даже благополучных, в сценарии «На семи ветрах», оно проходило ниточкой, но ни так, может быть, обостренно. И вот так постепенно складывались его песни.
К.С. — А он специально учился играть на гитаре?
А.Г. — Сначала это были просто стихи, он начал писать стихи, потому что он не мог уже внутри себя это держать, это уже хлынуло потоком, уже пошли: «И уходят друзья…» и «Леночка», и «Тонечка», и «Красный треугольник» и более сложные песни, и памяти Михоэлса… Сначала были стихи, потом исполнялось под фортепиано, а потом Анатолий Абрамович Аграновский, это его друг, журналист, он сказал: «Саша не годится, надо брать в руки гитару, это для гитары». Гитару купили у цыган, Галина Федоровна мне рассказывала, я этого момента не помню, как приехали в радости, но их, конечно, обдурили, гитара оказалась не ах какая, но потом уже пошли хорошие. Вообще, он был музыкально очень образованный человек, он замечательно играл на фортепиано.
К.С. — С написания стихов, баллад начинается второй период его жизни, период сложного сосуществования с властью…
А.Г. — Вы знаете, это было позже значительно, потому что, если вы внимательно посмотрите документы выхода на экраны его фильмов, то, во-первых, в 1968-м году вышел фильм «Бегущая по волнам», во-вторых, готовился фильм и он был официально подписан, то есть, он сдавался по частям — это грандиозная была задумка — Федор Шаляпин. Уже готовились к съемкам этого фильма, т.е. официальная работа шла своим ходом, а песни шли своим ходом. Песни были востребованы. Интересно, что в то время в студенческой аудитории пели больше Окуджаву, потом появился Володя Высоцкий. Пели Визбора. А как бы несколько иная студенческая молодежь и академики, недаром же говорили, что Галичу нравится петь у академиков, слушали Галича. В 1968-м году у Ландау был 60-летний юбилей, из всех писателей был приглашен один Александр Галич. Потом он был в очень хороших отношениях с Петром Леонидовичем Капицей, который его обожал и тоже часто любил слушать и приглашал друзей. И очень многие академики, действительно, академики очень любили его песни. И в 1968-м году состоялся знаменитый Новосибирский фестиваль, где он получил Первую премию, где было его первое и единственное выступление в Советском Союзе. В зал на 1200 мест, как говорят очевидцы, вместилось две тысячи человек. И там папе дали целое отделение. После этого он был приглашен в Союз писателей и было сделано устное замечание ему, Окуджаве, Ножкину. Уж, почему Ножкин попал в эту компанию, не знаю…
К.С. — А кто сделал это замечание?
А.Г. — Генерал Ильин сделал замечание с предупреждением не исполнять свои песни…
К.С. — Это Виктор Николаевич Ильин, генерал КГБ, который был оргсекретарем Московской писательской организации…
А.Г. — Да-да-да, совершенно верно. Было предупреждение с просьбой не исполнять своих песен. Но это же было невозможно, как может человек не петь, когда он поет и когда у него подряд шли песни, одна интересней и сильнее другой. И циклы песенные большие были и он продолжал писать, и песни пели, отец продолжал работать над сценарием Шаляпина. Все это продолжалось до лета 1971-го года.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

ГАЛИЧ АЛЕНСАНДР АРКАДЬЕВИЧ. Настоящая фамилия Гинзбург.
Драматург, поэт. Родился в 1918 году. Автор пьес и киносценариев: «Вас вызывает Таймыр», «Верные друзья», «На семи ветрах», «Матросская тишина» и др. Автор и исполнитель песен-баллад. В 1989 году вышел сборник «Избранные стихотворения». Погиб в 1977 году в Париже.

Алена Александровна Архангельская — Галич. Заслуженная артистка России. Президент фонда Александра Галича «Отчий дом». Имеет сына. Живет в Москве.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Константин Смирнов. На канале НТВ «Большие родители», программа, в которой мы встречаемся с детьми из известных семейств. Они рассказывают нам о своих близких, о людях, которые их окружали, о времени, в котором им довелось жить. И сегодня мы в гостях у Алены Александровны Галич, дочери Александра Аркадьевича Галича. Продолжаем разговор, начатый в предыдущей программе.
Алена Галич. — До лета 1971-го года тучи над отцом то сгущались, то рассеивались. В 1971-й год у Дыховичного была свадьба, на свадьбу должен был приехать Володя Высоцкий, а он не приехал и решили поставить песни Галича. И Дмитрию Степановичу Полянскому очень не понравились песни Александра Аркадьевича, о чем он и соизволил сказать напрямую автору. Но автор не послушал и стал писать дальше. И тогда было отправлено гневное письмо в Союз писателей. Но и это бы не сыграло решающую роль. Как вы понимаете, в те времена решающую роль книжка, вышедшая за границей. То есть, в издательстве «Посев», без ведома автора была шлепнута книжка с его стихами, не только с его стихами, но и с песнями Юза Олешковского, заодно приписанными Галичу. То есть, так за кампанию — не знали. Слышали, не разобрались, напечатали… И вот эта книжка и Полянский переполнило чашу. Был секретариат Союза писателей, это было под Новый год, я очень хорошо помню этот момент, в Москве меня не было, я была в Горьком, во дворце спорта я играла снегурочку с папиным приятелем, который ставил это действо — Борис Гаврилович Голубовский. Я под Новый год стала звонить бабушке, папе не могла дозвониться и бабушка мне сказала: «Срочно позвони папе, его исключили из Союза писателей». Ну это было настолько невероятно, я, конечно, набрала папу и спросила: «Что случилось?» «А что?», — бодрый голос мне сказал: «Ну, как тебе сказать, был секретариат, но еще нет окончательного решения. Поздравляю тебя с Новым годом. Борису передай привет», — все. Я пришла к Борису Гавриловичу, он человек более опытный, он так сказал: «Да, сложная ситуация», — я опять не поверила, приехала в Москву, пришла к отцу, он лежал больной, и шли такие разговоры: «да», «нет» «да», «нет, нет». Я спрашиваю: «Папа, что все-таки случилось?». Он мне говорит: «Хотят, чтобы я письмо написал. Покаянное…» А решения-то еще об исключении не было. Решение это придержали и вот, значит, со всех сторон звонили: » Да напиши ты, да, ну, что ты… ну, что ты не знаешь… ну что… ну нормальная ситуация… Потом напишешь что-нибудь нужненькое… и все о’кей». Не написал он это письмо и последовало исключение из Союза писателей, оно шло февралем месяцем, а потом следующее исключение было уже из Союза кинематографистов. Там вообще было замечательно. Звонили папе и говорили: «Саш, ты приди, пожалуйста, мы тебя исключить должны»… На что он говорил: «Мне не хочется». «Саш, ну мы тебя должны на собрании исключить»… На что он говорил: » Я не здоров, исключайте меня так». Что вы думаете, седьмым пунктом после повара Союза кинематографистов шло исключение Галича: «единогласно». И что меня поражает, когда они мне гордо сказали, что мы вообще его исключали уже после Союза писателей, мы его даже не видели. Еще лучше, как будто вы его и не знали до этого. Исключение произошло, а дальше его сотоварищи спрашивали: «На что ты живешь Саша?» И он отвечал очень хорошо: «Я работаю книгоношей». У него была уникальная библиотека, уникальная, он начал собирать ее с детства и вот начал продавать потихоньку книги. И еще такая история: Арагон подарил ему часть Наполеоновского сервиза, когда папа был в Париже и снимал фильм. И злые языки говорили: «Ничего, продашь тарелочку, вот и проживешь…» Тарелочки продавались, так и жили. И папа писал и писал. Он очень всегда хорошо держался. А он мне говорил: «Я работаю за негра», а я никак не могла понять, что такое за «негра»? А он говорит: «Ну, вот тут из Узбекфильма, еще откуда-то сценарии приносят, их нужно довести до кондиции, я их доделываю, отдаю, получаю деньги…» И вот так — не шатко, не валко шло. В 1973-м году он крестился у отца Александра Меня. Многие из нашей интеллигенции, даже сейчас я встречаю людей, которые не могли ему этого простить.
К.С. — А не могли простить потому что он еврей и крестился…
А.Г. — Да, потому что он еврей и крестился. Это, с одной стороны, крестился в православие, и еще потому что у него было две русских жены: Ангелина Николаевна Прохорова и мама. Изменение веры… К сожалению, ортодоксально мыслящие люди есть любой национальности и, по мнению многих людей, ему полагалось бы жениться на женщине своей нации, а он этого не сделал. Он вообще был интернациональным человеком, как все то поколение, я очень долго вообще не осознавала, что я полукровка, отец — еврей, мама — русская, мне было все равно. Папу часто спрашивали, почему он не остался в Израиле? Ведь у него были выступления на радиостанции «Свобода»… Он очень четко сказал: «Кроме вреда я израильской культуре принести ничего не могу, я человек русской культуры, выросший на русском языке, хорошо на нем говорящий и, надеюсь, хорошо его знающий, и поэтому, дай Бог, процветать и расти этому государству, но я как человек вырос и принадлежу только России». И вот этого тоже простить не могли, понимаете… Когда мы с Юрием Марковичем Нагибиным разговаривали, оба плакали, он говорит: «Ты даже себе представить не можешь, как это было страшно, когда в Переделкино хорошие переделкинские люди смеялись, когда Саша шел в церковь, к священнику», -говорит, — «Это было страшно… Мне было страшно за него, за себя и за всех остальных — это было обидно и страшно». А он ведь был человек очень ранимый, но скрывающий это. Я отца никогда не видела сердитым, он был вообще очень добрым человеком. Он никогда не разрешал грубо о ком-нибудь отозваться, понимаете этого не было никогда.
К.С. — Скажите, а с чем было связано то, что папа решил креститься?
А.Г. — Папа решил креститься, потому что он считал, что если он крестится, то навсегда останется в России, чтобы с ним не случилось. Он будет православным человеком и принадлежать только православной церкви и России, где бы он не был. Он считал, что только вера может спасти наше государство. Только доброта и вера, и православие может его обновить и, наконец, привести к какому-то разумному исходу.
К.С. — А у него были подозрения, что его могут заставить уехать из страны?
А.Г. — Да. У него было ощущение, что его отсюда медленно, но верно выживают, но он выезжать не хотел. Он был человеком русской культуры, русского языка и вообще он был русский, и никуда уезжать не собирался. А потом так получилось, что Норвегия пришла ему на выручку. Ему прислали приглашение для работы в Норвегии, для проведения семинаров по творчеству Станиславского, так как он последний ученик Константина Сергеевича. Галич ходил в ОВИР, с просьбой разрешить выезд в Норвегию на работу, поскольку здесь ему работы не давали. И каждый раз он получал отказ. И, в один прекрасный момент, ему сказали: «Александр Аркадьевич, либо вы едете на Север, либо вы уезжаете из страны, куда хотите» по Израильской визе — вот и все. Сказано было достаточно жестко: десять дней. И с билетами поторопили. Когда папа уезжал, меня не было в Москве, я уже работы в Москве лишилась. Мне рассказывал Валерий Карлович и очень многие, что уже сидел экипаж, пассажиры, Ангелина Николаевна уже была в самолете, а папу еще досматривали. У папы был нательный крест на достаточно тяжелый, православный крест, Александр Мень его крестил, он этот крест носил. На таможне придрались к этому кресту, ну, это был предлог: «Снимите крест». Отец сказал: «Не сниму». «Снимите крест — не полетите»… «Замечательно», — сказал он, — «не полечу». Мирзоян Алик решил вмешаться, его послали… Это он мне сам все это и рассказал. И тогда пошел Андрей Дмитриевич Сахаров, после появления Андрея Дмитриевича Сахарова начались звонки по вертушке и был такой ответ: «Да выпустите его, выпустите»… И вот он один по стеклянному коридору «Шереметьево — 2» шел с гитарой и все его провожали…
К.С. — Вас не было в то время в Москве, а как вы узнали, что отец уезжает?
А.Г. — Я в это время работала во Фрунзе, в театре. Мы с папой разговаривали за десять дней до того, как все это произошло. Разговор был спокойный, ничего не предвещало того, что случилось. И вот в один из дней я звоню маме. И она мне говорит совершенно чужим голосом, такие непонятные вещи, она мне говорит по телефону: «Саша уехал». А я, естественно, ничего не понимаю, говорю: «Какой Саша?» У меня был приятель по школе Саша Двинский, который собирался уехать, я говорю. Она мне говорит: «Ты меня послушай внимательно: Саша уехал». Я опять не понимаю. И такая пауза долгая возникла, вдруг она заплачет и говорит: «Папа, папа»… У меня пятнашки из рук посыпались, и я помню все закрутилось перед глазами, там же жара в Киргизии, это лето было… Потом меня завели к телефонистке, дали мне уже напрямую звонить, я плачу и кричу: «Не может быть». Она мне говорит: «Да, нет»… Я звоню бабушке, она говорит: «Да, вчера проводили». Потом я приехала в Москву и у меня было ощущение жуткое, у меня было ощущение, что это все, это конец, что я никогда его не увижу… Я пошла на Бронную к бабушке, раздался звонок, это звонил папа, он тогда был в Осло, мы разговаривали, и я поняла, что еще не все кончено, что жизнь продолжается. Он так хорошо говорил, что все нормально, ничего страшного и это не надолго, и все будет замечательно. И всегда, когда я приезжала в Москву, он звонил исключительно только на Бронную, хотя прослушивали телефоны везде: и у мамы на Брестской… Он уехал, оставив мне письмо. Он оставил письмо и маме, которое я прочитала, только сейчас, после ее смерти. Она не разрешала читать его, она сказала: «Вот умру, будешь читать». То есть, он сделал все по-человечески: попрощался с первой женой. Мне он написал, что вот так случилось, что все будет хорошо, мы обязательно увидимся, на первое время оставляю тебе деньги, потом подошлю еще через бабушку. Вот такое было письмо, а потом были телефонные разговоры…
К.С. — А как вы узнали о гибели Александра Аркадьевича?
А.Г. — Я работала в это время во Владикавказе, у меня в тот день был очень тяжелый спектакль «Дядюшкин сон». Я помню у меня вытащили из сумки документы, кошелек и пудреницу, я переживала, потому что это была эту пудреницу мне подарил папа. И мне стало плохо. И, вы знаете, я посмотрела на часы, куда мне идти — в театр или домой еще отдохнуть. На часах было ровно 16 часов… Мне было невероятно плохо. Никогда в жизни со мной того не было. И я даже прислонилась к ограде, чтобы не упасть, потом пошла в театр. И вот это время на часах — 16 — я запомнила. Я пришла в театр, отыграла спектакль, по роли моя героиня плачет, и я помню, так расплакалась на сцене, никак не могла понять, что со мной. После спектакля мне было так плохо, что вызвали скорую помощь и меня увезли в больницу. И я из больницы порывалась позвонить в Москву, бабушке. А врач был сын нашего актера, он меня отговаривал звонить. И в этот день я не позвонила в Москву, а потом, когда никого не было в ординаторской, я пробралась туда и позвонила на Бронную, это было ночью. Это уже было 17-е число. Я позвонила на Бронную бабушке, и вдруг она мне говорит: «Все». Я говорю, что все и я ничего не понимаю, что «все»… И я почувствовала, что все, что-то все, действительно, все. И она говорит: «Папы нет». Я помню только одно, что я кричала, прибежали все, кто дежурили в больнице… Я кричала, что врете… что не правда, что… не может быть. Ну, в общем, я сорвалась и диким голосом кричала. А потом мне сказали, что уже все знали. Знала больница, знали актеры уже в тот вечер, когда я играла спектакль… И все боялись мне сказать. Уже знали, потому что в четыре часа… в четыре часа его не стало. В четыре часа уже слушали многие радиостанцию «Свобода» и знали, что папы нет.
К.С. — Скажите, а ваше мнение, что все-таки произошло там, в Париже?
А.Г. — Во-первых, что касается несчастного случая, это подлежит большому сомнению. Я думаю, пройдет еще не один год, прежде чем мы узнаем, что же там, на улице Мани, произошло. Папа вел передачу, он был слегка простужен, пришел домой, принял душ. Ангелина Николаевна выходила за сигаретами. А папа возился с антенной для радиоприемника. Я была там в 1991-м году впервые сумела туда приехать, я спросила, как же могло случиться? Мне сказали, что он неудачно упал, ногами уперся в батарею, был влажный после душа, держал антенну в руках и замкнуло. У него же обожжены руки были, у него были следы на руках…
К.С. — Но антенна… это же не ток высокого напряжения…
А.Г. — Поэтому я и стала интересоваться у нашей независимой экспертизы. Один специалист, я не хочу называть его фамилию, доктор медицинских наук, он з на кафедре экспертизы работает. Он взялся писать статью о том, что комиссия сделала неверные выводы. Потому что, во-первых, там не очень высокое напряжение тока и даже, если он замкнул себя, то сработал бы рефлекс: он бы разжал антенну. Статья не вышла, хотя он ее отдавал в «Человек и закон». Когда я побывала там, я поставила много знаков вопроса по этому случаю. Притом, что расследование начали и очень быстро прекратили. Папу же не хоронили неделю, а потом было объявлено, что да, подтвержден несчастный случай. Но Ангелина мне по телефону, она же не могла впрямую мне все сказать. Она мне таким языком эзоповским объяснила, что если Ангелина не признает несчастный случай, она лишается ренты и она выброшена на улицу. А если Ангелина признает несчастный случай, она получает ренту, потому что это несчастный случай на работе. Круг замкнулся, она была приперта к стенке, она вынуждена была признать несчастный случай, у нее другого выхода не было. Она это сделала. Ангелина Николаевна мужественно все пережила, но вот в 1985-м году умирает неожиданно Галя, это ее дочь, и она запивает. До этого у нее был такой срыв, но папа в Мюнхене положил ее в дорогую больницу, она вылечилась и не пила все эти годы до смерти Гали. После смерти Гали она сорвалась. И потом ее гибель в постели от непотушенной сигареты. Я была в Париже совсем недавно, когда было 20 лет со дня гибели папы, я встретилась с Иссой Яковлевной Паниной, которую первой вызвала полиция, после гибели Ангелины Николаевны. И она говорит: » Алена, я ничего не могу сказать кроме того, что когда я вошла к Ангелине, я сразу поняла, что нет многих книг, нет каких-то бумаг, чего нет — не могу тебе сказать, но явно, чего-то нет». А я думаю, но это, естественно, мое предположение, что был у папы архив, и поскольку очень сложна все-таки жизнь нашей третьей волны эмиграции, вероятно, он делал какие-то заметки и записки, которые могли кому-то повредить или не понравиться, потому что наша эмиграция очень неоднозначна. И я должна сказать, что меня принимали очень хорошо люди первой волны эмиграции, которые с папой дружили. А вот третьей — несколько сторонилась и побаивалась, даже не знаю чего меня бояться. Мой приятель в Париже сказал мне: «Хочешь я тебе покажу, у кого что лежит папино». Я отказалась. Кроме архива меня ничего не интересует. Но история Ангелины Николаевны она как-то связана с папиной гибелью, она для меня очень и очень неоднозначна. Притом, что один человек, достаточно опытный, вхожий в разные круги, он мне сказал так потихоньку, когда был период, когда Комитет госбезопасности показывал некоторые дела. И кое-что я успела получить, кое-кому могло это не понравиться, что это у меня оказалось. Ну кое-что мне выдали. Выдали не все, кое-что просто дали посмотреть, а потом когда я попозже туда сунулась, мне радостно сказали: «А у нас все пропало, мы расформировали отделение, у нас нет архива». Я думаю, что это не правда. Этот архив остался…
К.С. — Алена, в тех разговорах, которые вы вели по телефону с отцом, он вам рассказывал о своей жизни на Западе?
А.Г. — Не только рассказывал, у бабушки были письма, он писал только на Бронную, потому что не хотел никому доставлять неудобств, потому что в то время получать письма из-за границы было не безопасно. Так вот, живя там, он был очень обеспеченным человеком. Он пользовался огромной популярностью. Папа был сначала в Осло, очень недолго в Норвегии, у него так паспорт беженца и остался. Была потом интересная история, когда он побывал в Америке и был там очень хорошо принят, ему предлагали американское гражданство — и Александра Львовна Толстая, и американские сенаторы. На что он сказал: «Нет. Я — гражданин России» «и полоскою паспорта беженца перекрещено сердце мое…». У него был Нансеновский паспорт. В Париже был Виктор Платонович Некрасов, а с Виктором Платоновичем их связывала нежная дружба, они поступали оба в студию Станиславского, только Виктор Платонович, которого звали «Вика» и у которого мы не единожды были в гостях в Киеве с папой, не поступил. А папа поступил, а дружить не переставали. И вот Виктор Платонович был тоже в Париже, и тоже на «Свободе», и Максимов, с которым он был дружен, тоже был там. И поэтому атмосфера в Париже была значительно мягче, чем в Мюнхене. В Мюнхене ему было тяжело, не то, что он мало зарабатывал, он выпустил диск еще будучи там: «Крик шепотом», норвежский замечательный диск. Но сама обстановка без близких друзей она же всегда бывает тяжелой. А в Париже ему было, в общем, спокойно и хорошо. И было очень много поездок. И были концерты: и в Америке, и в Париже. И когда здесь говорили о том, что Галич нищенствует — это, конечно, ерунда, это не правда. У него была замечательная квартира огромная, на улице Мани, это один из старых районов Парижа, рядом с площадью Виктора Гюго. У него были концерты, у него не было другого, он не мог жить без своих кухонь, без своего зрителя. Для первой волны наш разговорный язык, сленг на котором он писал был непонятен, они не понимают, что это такое, про что речь… А для наших, второй, третьей волны было все, конечно, понятно, но не было тех, которым это было необходимо, как воздух. А в Париже были уже обеспеченные люди, они уже были другие, не его слушатели. Представитель службы Би-Би-Си, директор Александр Левич, сказал мне: «Удивительное дело, Саша был упакован со всех сторон — гонорары, обожание… »
К.С. — То есть, деньги у него были…
А.Г. — Деньги, обожание, концерты — все. Не хочешь здесь, ради Бога, в Лондон. В Лондоне он редактировал отдел русской поэзии английской энциклопедии, то есть, у него была еще и такая работа для души. Он начал писать прозу, и в письмах, и по телефону говорил: «Все. Завязываю со стихами, я занимаюсь прозой». Он, действительно, начал интересную прозу, но мы не можем найти ее. Вроде, все хорошо. Но… но язык все-таки, в основном-то не свой… Но люди все равно не те.. Но давление было и на радиостанцию «Свобода», и когда все думали, что там рай… ну рай вы знаете где бывает. А на земле его нет. И вот все это не давало покоя. Отец однажды сказал: «К черту, лучше домой в Сибирь, но еще здесь на меня начнут давить»… И он даже написал: «И здешняя не свобода ничем не лучше нашей, давит также». И, как мне сказал Левич, самый страдающий человек на Западе из всех эмигрантов был Саша. И если бы, он дожил до перемен, он бы сразу вернулся. Это, конечно, было не только его Отечество, я имею в виду Россию, но это было Отечество его песен, это была его жизнь, его улица… Вы знаете, когда человеку плохо, он идет туда, где он родился. Я жила в разных районах, но когда мне очень плохо, я еду на Патриаршие пруды, где прошло мое детство, где мы были с папой, понимаете… Есть некий климат, в котором тебе легче дышится, и для него это — да, кухни, да, закрытые выступления, да, в шапку собирали деньги академики, да, помогали. Когда папа, ото всюду исключенный, работал книгоношей и «негром», еще была академическая касса. Алиса Григорьевна Лебедева, жена академика Владимира Лебедева она собирала деньги. Она собирала деньги четырем людям: папе, Дудинцеву, Солженицыну и Войновичу . По сто рублей ежемесячно академики скидывались на четырех писателей, исключенных из Союза писателей и отдавали им эти деньги. Это была своя атмосфера, и из нее отца вырвать было невозможно. Он, как рыба был без воды. И вот даже его бодрый голос по телефону меня обмануть до конца не мог.
К.С. — Правда, что вы настояли, чтобы Александра Аркадьевича восстановили в Союзе писателей и Союзе кинематографистов?
А.Г. — Конечно. Первое восстановление было у Бориса Леонидовича Пастернака и я решила, Бориса Леонидовича восстановили, значит, пора папу восстанавливать. Положила заявление не в Союз писателей, которого почему-то я побаивалась, а положила в Союз кинематографистов, который в это время был на волне. Они союзом стали, правление поменяли, я помчалась туда. Долго не рассматривали заявление, я звонила, приходила. Меня мотали по всем правилам советской бюрократии, в другой отдел зайдите, да это в другом отделе лежит и, значит, очень хорошо этот день помню — 12-го мая… 1988-го года. В 1988-м году был папин юбилей — 70 лет, 12-го мая пошел мой близкий знакомый — Всеволод Николаевич Шиловский, создавалась актерская гильдия при Союзе кинематографистов и я не выдержала и сказала: «Сева, я тебя очень прошу, пусть мне откажут, сколько я могу вообще туда звонить, ходить туда-сюда, из отдела в отдел». Он говорит, хорошо Алена. И вот ночью 12-го мая раздался звонок, звонил, Двинский , такой документалист…
К.С. — Володя…
А.Г. — Володя, да. Володя мне звонит и говорит: «Алена, все в порядке. Все проголосовали единогласно, один спал. Все.» И потом я пошла в Союз писателей, тогда был один из секретарей Дверченко, если вы помните… Володя Савельев сказал: «Подожди, подожди сейчас мы подсунем». Потом сказал: «Подожди, подожди… сейчас Дверченко уедет», короче говоря, в три дня восстановили в Союзе писателей. Потом мне задавали вопрос, ну что за глупость такая восстанавливать, зачем это вам?! Я один раз не выдержала, сорвалась, сказала: «Знаете, я не для него восстанавливала, для вас. Вы все кричите о покаянии, так начните с себя… Сделайте то, что вам полагалось бы сделать давно». Вот такая история…
К.С. — Алена, папа уехал в 1974-м году, прошло с тех пор 26 лет, сейчас он возвращается к нам в книгах, по телевидению, на кассетах, на дисках, а каким он остается для вас?
А.Г. — Мне остается совсем другим… Я вспоминаю время, когда мы жили на Бронной, у нас была узкая комната, была его кровать, моя кровать, письменный стол и книги. И вот я открываю глаза и вижу папину голову, он пишет. И потом мы гуляем, или я ему звоню и говорю: «Я не пойду на математику», а он мне говорит: «Встречаемся у Повторного» и мы идем с ним смотреть кино. Не один фильм мы там посмотрели по утрам и вот мы ходим по бульвару, разговариваем. Притом, что если мама меня очень четко отговаривала идти в театр, папа никогда этого не делал. И папа для меня делал отрывки, у меня были одни из самых интересных отрывков, потому что он хорошо знал язык, он переводил еще тогда запрещенных авторов. Он уезжал, ему было за 50, а вы знаете он мне виделся всегда высоким, худым… И все говорят, неужели Саша был худой? Он был худющий, высокий, в шляпе. И вы знаете, еще один момент, дети очень, наверное, остро воспринимают отношения в семье. Еще ничего не предвещало, что они расстанутся с мамой. Я была на даче в Загорянке, они встретились там, вероятно, это был один из последних разговоров, я жила с ним, а с бабушкой была на даче. И они встретились и пошли, заходило солнце и они уходят, а они были очень красивой парой, мне было около трех лет, и я стою около этой калитки, и у меня сердце почему-то щемит, и я не могу понять почему, я вижу эти два силуэта, папа в габардиновом плаще, по-моему плечи-то уже носили и мама, на высоких каблуках и тоже плечи и красивая туника, и они оба такие красивые… Два удаляющихся силуэта, даже передать не могу, почему у меня было ощущение, что что-то не так… Эта картина она у меня всегда стояла перед глазами и, наверное, я их вместе не помню, но я помню вот этот уход их от меня. Это я помню.

Статьи по теме

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*