Анна Козловская «ОТЕЦ НЕ МОГ ЛЮБИТЬ ДРУГИХ ЖЕНЩИН, ТОЛЬКО МАМУ…»

Диетсестра из столовой решила обрадовать только что прибывшую в дом отдыха молодую артистку: «Товарищ Сергеева! Посажу вас с Козловским!» «А кто это?» — спросила мама…

Где ей было знать! Оперой мама в то время не интересовалась, в Большой театр не ходила. Но за столом тем не менее его сразу узнала: это был тот самый высокий голубоглазый молодой человек, который помог ей дотащить до дома отдыха чемодан, когда она с трудом выгрузилась из автобуса. Незнакомец подскочил неожиданно, не успела она ступить на землю Мисхора, растерянно оглядываясь по сторонам, и стал настойчиво предлагать свои услуги. Сначала мама отказывалась — боялась за чемодан, но потом согласилась — очень уж носильщик был хорош собой! «Сколько я вам должна?» — открыла она сумочку, когда они пришли. «Денег не хватит», — засмеялся отец.

Оказалось, он тоже жил в доме отдыха работников искусств с ласковым названием «Нюра», куда мама приехала после нашумевшего фильма «Пышка», за который только что получила звание Заслуженной артистки РСФСР (поговаривали — не без участия самого Иосифа Виссарионовича). Так мои родители познакомились.

Впервые голос Козловского мама услышала на пляже, вместе с другими курортниками став свидетельницей необычайного концерта. Далеко в море дивной красоты голос выводил: «Плыви мой челн…» Голос долетал до берега, и весь пляж замирал. Отец любил заплывать далеко в море и петь, качаясь на волнах.

Итак, она уже знала, что ее сосед по столовой — Иван Семенович Козловский — поет в Большом театре. Скоро выяснилось также, что знаменитый тенор женат. Да и она была не свободна… Но уже началась их любовь, любовь-праздник, любовь-страдание…

Как-то после отбоя в доме отдыха он залез к ней в окно по водосточной трубе. А утром, когда мама пошла его провожать и они, спустившись вниз, дошли до двери, отец неожиданно остановился: «А знаете что? В Москве мы должны жить вместе». «Я подумаю», — ответила мама. И думала довольно долго…

В Москве, как в чеховской «Даме с собачкой», оказалось все очень сложно. Мама ревновала отца к жене, она, естественно, хотела, чтобы любимый принадлежал ей безраздельно. Они уже жили вместе, но в Новый год и по другим праздникам отец навещал прежнюю жену — ему было ее жалко: «Она же пожилая, поймите, Галина! Не такая красивая, как вы, и очень одинокая!»

Но мама не хотела принимать его мужскую политику, а постоянно приводила в пример какую-то литературную историю, когда сердобольная графиня из жалости велела обрубать хвостик своей породистой собачке не сразу, а по кусочкам. Она-то в свои двадцать с небольшим расставалась с мужьями весьма решительно. Вначале — с актером по фамилии Демич, которого очень быстро забыла, потом — с режиссером А. М. Габовичем, продолжавшим любить ее всю жизнь. Он был преданным другом и советчиком во всем!

Кстати, у мамы обида на отца за его нерешительность осталась до конца жизни. Я теперь думаю, да простит меня мама, что для отца его первая жена была идеальной, несмотря на разницу в возрасте, а может, даже благодаря ей. Она была старше отца почти вдвое. Эта женщина очень любила его, была образованна, интеллигентна и, в отличие от мамы, разбиралась в музыке. И он очень страдал, оттого что вынужден был ее обидеть. Когда она узнала о маме, то не сразу, но все-таки уехала обратно в Полтаву, прихватив с собой кое-какие ценности. Именно это отцу очень не понравилось: вроде бы такая святая, а тут вдруг проявила меркантильность…

Отец остался верен Мисхору. Он никогда не ездил отдыхать в другие места, может быть, потому, что считал тамошний микроклимат полезным для голосовых связок. Это удивительное постоянство в отношении места отдыха маме вовсе не нравилось, но она подчинялась. Родители ждали, когда мы с сестрой подрастем, чтобы показать и нам Крым с Мисхором. Отец все сомневался: «Поймут ли такую красоту? Маленькие еще». Помню, он часто рассказывал о некоем «большом камне». Камень был знаменит тем, что на нем влюбленные отец с мамой сидели и слушали шум моря. Он был как остров для двоих, этот камень. Счастливый остров… В Мисхоре отец показал мне это место.

Очень много о том, как отец отдыхал в Крыму, рассказывала друг нашей семьи арфистка Вера Георгиевна Дулова. Например, как с ее мужем Батуриным (певцом Большого театра) они притаскивали на пляж столик, ставили у самого берега и, сидя по пояс в воде, пили пиво. В «Нюре» вообще было очень весело — там отдыхали творческие люди, собирались шумные компании, устраивались концерты, играли в теннис. На южных фотографиях отца можно часто увидеть в широкополой шляпе и полосатой пижаме — непременном «курортном обмундировании» того времени. А маму — в красивых цветастых халатах и тоже в шляпе. Кстати, отец, обладатель на редкость красивых ног, одним из первых надел шорты, введя в смущение некоторых курортниц.

Он умел веселиться. Когда мы отдыхали в Мисхоре всей семьей, родители, выезжая в Ялту, брали нас с собой. Застолье в каком-нибудь ресторане иногда затягивалось, и мы, маленькие, засыпали на сдвинутых вместе стульях. «Пусть привыкают!» — шутил отец.

«Кто отец ребенка?» — «Козловский», — деловито отрапортовала мама и для точности показала на отца: «Вот он, слева!»

— Родители рассказывали о том дне, когда вы появились на свет?

— Конечно. Но во всех подробностях эту историю мне поведала свидетельница знаменательного события Вера Георгиевна Дулова. В тот августовский день родители гостили у нее на даче в Сходне. Стояла жара. Мама с трудом носила свой большой живот, но тем не менее в широком сарафане и белых носочках отправилась с компанией в качестве болельщицы на теннисную площадку. Чтобы не идти в обход, потолстевшую маму пришлось протаскивать сквозь прутья ограды. В сумерках после чая в беседке все разошлись спать. Ночью Вера Георгиевна проснулась оттого, что во дворе началась невообразимая суета: кто-то пробовал завести мотор, и фары автомобиля резанули по окну. «Что случилось?» — спросила она, высунувшись в окно. «Галя рожает!» — доложил Батурин испуганным голосом. Вера Георгиевна выскочила на крыльцо и увидела, как маму в ночной рубашке под руки ведут к машине. Сиденье автомобиля обложили простынями, и все трое — мама, Козловский и Батурин — помчали в Москву в роддом. В приемном покое регистраторша будто нарочно очень медленно заполняла бумаги: «Год рождения? Место рождения? Прописка? Чем болела роженица? — а потом почему-то с досадой: — Кто отец ребенка?» И подозрительно покосилась на побледневших от страха мужчин, поддерживавших маму с двух сторон. «Козловский», — в том же тоне деловито отрапортовала мама и для точности показала на отца: «Вот он, слева!» Ей было не до шуток…

Мама всю жизнь хранила письма, которыми они с отцом обменивались, когда она лежала в роддоме Грауэрмана. Теперь их храню я. Вот одно из них: «…Солнышко! Миленький! Анна Ивановна стала такая замечательная, глазастенькая китаеза, и с характером, она мне чуть сосок не оторвала. Целуем, я и дочка». И еще записочка: «Каким ты, оказывается, можешь быть внимательным и чутким. Целую, подъезжай, солнышко. Галя». Назвали меня Анной в честь матери отца. Через два года родилась моя сестра Анастасия. Ее назвали в честь родной сестры отца.

Мама, лежа на операционном столе, все время чувствовала, как от великого врача-самородка довольно сильно пахнет водкой

В конце войны мама попала в автокатастрофу и выжила только благодаря своему крепкому здоровью. Отец в это время навещал нас с Тусей в Куйбышеве, где мы жили с бабушкой, маминой мамой, в эвакуации. Ему позвонили из Москвы, и он, все бросив, кинулся к маме. Она находилась несколько дней без сознания, а когда очнулась, отец был рядом и не отходил от ее постели. Если бы не великий хирург Очкин, который зашил маме аорту, что само по себе было чудом, она бы погибла. Мама рассказывала, что, лежа на операционном столе, все время чувствовала, как от великого врача-самородка довольно сильно пахнет водкой. Конечно, он спасал ей жизнь и совершенно не думал о том. как будут выглядеть швы. После операции у мамы изменился голос, она его долго разрабатывала, а уродливые рубцы на шее прикрывала шарфиками или надевала кофточки с кружевным жабо. Позже правительство разрешило ей поехать в Чехословакию, там пластические хирурги эти рубцы убрали.

После войны родители поселились в гостинице «Националь», — так распорядились власти. Берегли голос отца — в московских квартирах плохо топили. Им с мамой предоставили огромный номер-«люкс» с антикварной мебелью. По соседству жил какой-то священник Еще помню китайскую девочку, с которой мы играли и катались по пустынным коридорам гостиницы на трехколесном велосипеде, когда бабушка приводила нас в гости к родителям.

— Как же уживались в одной семье два таланта? Кто лидировал в этом союзе?

— Наверное, они не подходили друг другу. Мама, необычайно эмоциональная по натуре, ничего не могла делать спокойно, да и у отца был трудный характер. Эгоистичный. Все было, как в народной пословице: «Вместе тесно, а врозь скучно».

Козловский был рабом режима: все в его жизни подчинялось голосу, который ему удалось сохранить до старости. Но какой ценой! Он так заботился о нем, страшился сквозняков, как смертельного вируса, сразу после концерта не выходил на улицу, — «остывал» в гримерной, постоянно заматывался в знаменитое кашне, не пил холодного… Верхнее «ре» третьей октавы должно было звучать во что бы то ни стало…

Хозяин дома, уже подшофе, играл с нами. Накрывшись шкурой медведя, Буденный ползал на четвереньках и ревел, гоняясь за детьми

И все домашние служили Его величеству голосу! Нас с сестрой постоянно одергивали то мама, то бабушка: «Тише! Папа репетирует! У папы концерт!» И, что было совершенно непонятно маленьким детям, целый день перед спектаклем он молчал — берег голос. Но зато после выступления в доме распахивались все двери, загорались люстры, квартира оказывалась заваленной цветами, и начиналось застолье с длинными тостами. Отец никогда не возвращался с концерта один, всегда с компанией. Красавица мама в нарядном платье блистает во главе праздничного стола. Ну а отец, душа компании, без конца шутит, смеется, говорит витиеватые тосты и угощает гостей коньяком и любимой «Хванчкарой»… На всю жизнь я запомнила это щемящее ощущение семьи.

Мама жила его жизнью. О своей карьере особенно не думала. Кстати, в том, о чем я сейчас расскажу, была вся мама. В Театре Ленинского комсомола она репетировала пьесу по Голсуорси. Перед премьерой спектакль отменили, из-за того что между СССР и Англией испортились отношения. Если бы пьеса пошла, мамина главная роль стала бы ролью ее жизни — так считала Серафима Бирман, постановщик спектакля. Но мама, представьте, совершенно не расстроилась! Она настолько наплевательски относилась к своей актерской судьбе, что, когда отменяли или переносили спектакль с ее участием, только радовалась: «Ну и хорошо! Побуду дома с Ванюрчиком». Кстати, Ванюрчиком отца она называла только за глаза, обычно — Иваном или Иваном Семеновичем. Часто родители вообще обращались друг к другу на «вы».

Конечно, мама старалась оберегать мужа, соблюдать режим, но в чем-то она его все же не понимала.

Вот какой однажды произошел смешной случай. Как-то осенью резко похолодало и подул сильный ветер. Мы жили тогда на Полянке. Мама решила утеплить квартиру к приходу отца и рьяно принялась за дело. «Надо заклеить окна!» — велела она домработнице. Бумагу они не нашли, зато обнаружили старые отцовские афиши и, вооружившись ножницами, изрезали их на полоски. К приезду отца все окна были заклеены. На столе дымился обед. Мама рассчитывала на похвалу, но отец, увидев свои афиши, полосками наклеенные на окна, изменился в лице: «Это кощунство!» И, как был в тапочках, так и ушел из дома к своему близкому другу Альтшулеру. Кстати, к нему отец частенько уходил пожить после ссор с мамой. Мама в таких случаях плакала, ждала его обратно, иногда писала письма.

И отец возвращался. Дело в том, что он не мог любить других женщин — только маму, хотя ему, конечно, требовалась покорность и еще раз покорность. Мама же была совсем другой — непокорной… «Он хочет, чтобы я говорила на белое — черное, а на черное — белое», — жаловалась она мне. Ей, думаю, не хватало женской хитрости, уж очень она была прямолинейна.

Когда у нас появилась квартира в кооперативе Большого театра на Тверской, отец оформил ее на маму. Ему разрешили оставить и старую в Брюсовом переулке, и он после ссор стал уходить туда. Помню, я бегала к нему из школы, дети всегда страдают, когда ссорятся взрослые… а маме это очень не нравилось. «Дом должен быть один!» — говорила она строго.

— Вас, наверное, каждый из них старался перетянуть на свою сторону?

— Конечно. Я была совсем маленькой, но хорошо помню тот день, когда мама плакала в одной комнате, а отец, уставившись в потолок, лежал в другой. «Мама, почему ты плачешь?» — еще плохо выговаривая слова, поинтересовалась я. «А ты у папы спроси. Пойди-пойди, спроси у него, почему мама плачет. Скажи, что он виноват, так и скажи». Ее просьбу-приказ я исполнила в точности. Он оторопел: «Это она тебя научила?» И продолжил смотреть в потолок… Ситуации, когда маленькие дети вынуждены становиться в семье третейскими судьями, увы, знакомы многим…

— Да, но ведь, Галина Ермолаевна ради вашего отца забросила карьеру, воспитывала детей… Что же еще?..

— Мама с вами согласилась бы полностью. Но не все так просто… Натуру не перебороть — желание главенствовать постоянно прорывалось наружу, и ее уход от отца можно расценить как стремление что-то доказать, отомстить за что-то… Она сделала это в силу своей невероятно вспыльчивой и страстной натуры, потом, наверное, жалела…

Ее непосредственность была уникальной, так же как и обязательность. Она просто такой родилась. Как-то в Нижние Котлы, где прошло мамино детство, приехал театр. И ее. девочку из самодеятельности, попросили подержать занавеску на колосниках. Спектакль закончился, свет погас, публика разошлась. А она все держала занавеску занемевшими пальцами: ведь обещала! Потом о ней, слава Богу, вспомнили и вернулись.

Мама была, что называется, «хорошим товарищем». По малейшему поводу бросалась на помощь, даже если ее об этом никто не просил. Однажды решила заступиться за отца и написала письмо Сталину! После войны отец ездил с концертами по воинским частям, которые стояли в Берлине, Австрии и Чехословакии. В администрации Большого театра к этому факту отнеслись неоднозначно. Что-то им не понравилось — и у отца возник конфликт с дирекцией. В наказание он был отстранен от репертуара. Мама села писать письмо генералиссимусу. По-моему, очень смешное, по крайней мере, оно таким мне теперь кажется. С той самой удивительной непосредственностью она не просила, а требовала немедленно разобраться в случившемся: «..Дорогой Иосиф Виссарионович! Я буду кратка. Уже три месяца Козловского ни в чем не занимают: ни в старом, ни в новом. И не платят деньги. Сначала я терпеливо ждала, ведь никаких причин нет для такого рода поведения, но потом стало страшно. Человек растрачивает здоровье, стало болеть сердце, которое он мог бы использовать для работы. Иосиф Виссарионович! Пожалуйста, прекратите это сознательное или бессознательное изматывание человека! Ведь речь идет о теноре с очень тонкой конституцией, который может и должен еще работать и работать. Пожалуйста! Уважающая вас Галина Сергеева».

— И какие же были последствия этого письма?

— Отца восстановили в репертуаре. Но не подумайте, что мама писала «на деревню дедушке». Это письмо помог ей передать в Кремль друг семьи и начальник охраны Сталина Власик. Мама с отцом в то страшное время были приближены к сильным мира сего. Их часто приглашали на праздники, кремлевские банкеты. Отец всегда пел на торжественных правительственных концертах. Мы с Тусей, тогда совсем маленькие, любили, несмотря на то что нас загоняли в постель, выбегать к дверям и провожать родителей. Они были необыкновенно красивой парой. Как сейчас, стоят перед глазами: отец — в смокинге и бабочке, мама — в декольтированном платье, меховой накидке и с цветами в волосах.

Иногда родители брали нас с собой на праздники во дворцы кремлевских вождей. Хорошо помню, Новый год у Буденного. Его дети, Гуля, внучка Сталина, другие ребята и мы с сестрой играли в комнате у огромной елки, а в другой за накрытым столом веселились взрослые. Хозяин дома, уже подшофе, наведывался к нам в детскую и играл с нами. Накрывшись шкурой медведя, Буденный ползал на четвереньках и ревел, гоняясь за визжащими детьми. Мы с родителями ездили на государственные дачи к Поскребышевым и Власику. У входа машину всегда останавливали, из будки выходил охранник и проверял документы. На этих казенных дачах было много прислуги и роскоши. На даче Поскребышева в просмотровом зале вишневого цвета гостям крутили трофейные фильмы.

В один из вечеров показали «Сестру его дворецкого» с Диной Дурбин. Рядом со мной, маленькой, сидела Светлана Сталина.

Мама воскликнула: «Да вы что, товарищ Берия! Вы на него посмотрите! Какие оргии! Он же такой маленький, неказистый…»

Однажды маму вызвали в Кремль к Берии. Лаврентий Павлович в то время собирал компромат на личного секретаря Сталина Поскребышева, чтобы отдалить его от вождя и, возможно, сослать, как это он уже проделал с его первой любимой женой. Для этого Берии нужны были свидетельские показания о якобы безумных оргиях в доме Поскребышева. Мама с присущей ей непосредственностью воскликнула: «Да вы что, товарищ Берия! Вы на него посмотрите! Какие оргии! Он же такой маленький, такой неказистый…» И не стала ничего подписывать. Ее вызывали еще раз. Она опять ничего не подписала. Спасло маму только то, что она была женой Козловского и ждала ребенка. (Я вот-вот должна была появиться на свет.) Так что она в отличие от других красавиц-актрис, например Зои Федоровой и Татьяны Окуневской, провела молодость не в ссылке.

Как-то на одном банкете маму посадили рядом с генералиссимусом. И, надо сказать, она нимало этим обстоятельством не смутилась. Ей было все равно, с кем разговаривать: с царем или дворником, — со всеми она вела себя одинаково. Кстати, ее детская непосредственность и наивная откровенность были в то суровое время редкостью и поэтому запоминались. Прибавьте к этому необыкновенное обаяние и замечательную красоту. Ей все прощалось. Мама щебетала со Сталиным, как вдруг в зал вошла его дочь Светлана. «Ой, какая у вас дочка красивая!» — заметила мама. «Да какая она красивая? Вся конопатая!» — «Веснушки можно вывести! Запросто!» — «Как это вывести?» — удивился вождь. «Да очень просто. Я могу это сделать. Есть специальные кремы…» На следующий день позвонил Власик: «Галина, ты что, с ума сошла? Я про веснушки…» — «А что? Я действительно могу вывести…» «А если не выведешь?» — многозначительно произнес Власик. Слава Богу, больше о веснушках кремлевской принцессы никто не вспоминал. Мама, кстати, всегда очень хорошо отзывалась о Светлане. Интересно, что судьба свела их еще один раз…

В маму до романа со Светланой Аллилуевой влюбился Алексей Каплер. Правда, любовный треугольник так и не успел образоваться…
Отец был вообще ревнивый, но к Каплеру ревновал особенно. В одном из писем в больницу, когда мама рожала Тусю, он нервничает: «Только что был звонок. «Кто спрашивает Галину Ермолаевну?» — «Каплер». — «Она в больнице». — «Простите за беспокойство». Вот так-то, миленькая! Или не таковая?»

Мама объявляет отцу, что выходит замуж за Каплера, собирает чемодан и уходит из дома, оставив маленьких детей на попечение его и бабушки

Я была совсем маленькой. Туся только-только училась ходить, когда родители сильно поссорились. И случилось невероятное. Чтобы «наказать» и отомстить за что-то, верная своему взрывному характеру, мама объявляет отцу, что выходит замуж за Каплера, демонстративно собирает чемодан и уходит из дома, оставив маленьких детей на попечение его и бабушки. Бедный отец! Прожила она у нового мужа около двух недель, но поняв, что не может без отца и детей, вернулась обратно с тем же чемоданом. Отец ничего не сказал. Ни единого слова. Взял ее на руки и долго носил по комнате. Эта история особенно не обсуждалась в нашем доме. Но всякий раз, когда они с мамой ссорились, отец вспоминал об этом. Он не простил.

Потом у Каплера вспыхнул роман со Светланой Аллилуевой. Его стихи в ее честь, напечатанные в «Правде», ходили по рукам. Но это обошлось ему дорого: Алексей Каплер исчез из Москвы и провел долгие годы в ссылке.

Какое-то время родители жили счастливо, хотя безумная ревность была и с той, и с другой стороны, причем часто без серьезного повода. Маме, например, не нравились некоторые шутки отца, или «шуточки», как она их называла. В молодости отец любил водить машину. Помню, у нас вначале была «Эмка», потом «Победа». Так вот, едут они на «Эмке» или «Победе» по направлению к даче, и отец, заметив на сельской дороге хорошенькую женщину, притормаживает, высовывается из окна и свистит, чтобы привлечь внимание красавицы. Красавица так или иначе реагирует, отец улыбается, машет рукой и только после этого нажимает на газ. Мама немедленно выходит из себя. Начинается скандал.

Ведь мама была прежде всего женщиной. Женщиной во всем! Я бы даже сказала — она была необычайно сексапильна. Наверное, поэтому в нее все влюблялись ! Но, увы, это не принесло ей счастья. Я видела, как часто она плакала — кстати, стараясь при этом не морщить лоб — берегла лицо. Она не умела извлекать выгоды из всеобщего поклонения. Ей не хватало в жизни расчета, хватки. Все ее успехи случались как бы сами собой, актерская удача сама плыла в руки. Когда, окончив студию Симонова, мама работала в Театре Ленинского комсомола, ее случайно увидел Михаил Ромм — она шла по партеру. Он пригласил ее, совсем юную, сниматься в «Пышке», и она стала знаменитой на всю жизнь. Потом, влюбившись, Ромм сделал ей предложение, но получил отказ. А ведь актерская карьера благодаря мужу-режиссеру у нее могла сложиться совсем иначе. Но она для этого палец о палец не ударила.

Мама родилась в простой многодетной семье и среди братьев и сестер всегда была «белой вороной». Бабушка не понимала, откуда у ее дочки страсть к сцене? И зачем это вообще нужно? Всю жизнь мама казалась бабушке странным человеком.

— А Иван Семенович, наверное, родом из знатной семьи? Он всегда выглядел потомственным аристократом.

— Он был «аристократом духа».

Одевался всегда элегантно, хотя любил носить и старые вещи. Часто к обеду выходил в бабочке… А родом он из украинской деревни Марьяновки. Отец преданно и нежно любил Украину, ее обычаи, природу, язык. Часто со своей сестрой Анастасией Семеновной говорил по-украински. Мальчиком отец пел в Михайловском Златоверхом монастыре. Правда, поначалу его не хотели туда принимать из-за польской фамилии. Но когда батюшка услышал, как хлопчик поет, решил рискнуть: «Не-хай поэ!» Отец прожил в монастыре десять лет с восьмилетнего возраста и никогда не скрывал своей религиозности. На одном из официальных концертов в консерватории перед вручением ему Сталинской премии он, несмотря на требование высокого начальства исключить из программы Рахманинова, все-таки спел «Всенощную». За такое можно было многим поплатиться. Но, вероятно, Сталин, сам в прошлом семинарист, симпатизируя Козловскому, простил это своеволие.

Два раза в неделю, преодолевая природную застенчивость и стыд перед знаменитыми соседями, я голосила: «Самсон, я тебя ожидаю!»

Став знаменитым, отец не забыл родину и в Марьяновке построил на свои деньги музыкальную школу. Правда, долго не мог получить на это разрешения министра культуры. Екатерина Алексеевна Фурцева очень хорошо к нему относилась, но журила: «Иван Семенович, дорогой, у нас социализм, и строить школу за счет частного лица мы не можем». Но отец все-таки добился своего!

Он был Человеком с большой буквы. Принцип жизни «Моя хата с краю» был для него абсолютно неприемлем. Даже в старости. Например, он болел душой и заступался за памятники архитектуры, хотя это вовсе не касалось его творчества. Когда на его родной Украине посягнули на Владимирскую горку, отец не мог смолчать.

При этом он был очень ранимым человеком и не забывал обид. Как-то организовал своей внучке Анюте поездку на Украину — хотел, чтобы она увидела хату, где родился ее дед. Отец жил на даче и без конца посылал своего секретаря Нину Феодосьевну звонить в Москву: приехала ли Анюта? Как там его родная Марьяновка? Нервничал ужасно, наконец не выдержал и сам отправился в Москву. Но поймать Анюту ему не удалось: едва заехав домой, она опять куда-то уехала, а деду позвонить забыла. Отец так и не смог этого понять и смертельно обиделся на внучку. Вернулся на дачу и там ужасно страдал — как он считал, от предательства по отношению к нему. Конечно, он склонен был драматизировать события и к людям подходил с собственными мерками, которые подчас были чрезвычайно высоки. Потому что судил по себе.

Обидчивость уживалась в нем с поразительной добротой. Он помог очень многим людям, не боялся поддерживать репрессированных, как тогда говорили — врагов народа.

Отец дружил с Михоэлсом и, когда того убили, не оставил без помощи его вдову, совсем молоденькую Анастасию Михоэлс. Певица Лилия Ивановна Обели, племянница наркома Рудзутака, поплатилась за свое родство ссылкой — ее арестовали прямо на концерте. Ей и другим ссыльным отец посылал теплые вещи, лекарства, деньги. У Лилии Ивановны развился комплекс благодарности по отношению к нему. Возвратившись в Москву через восемнадцать лет, проведенных в ссылке, она в знак благодарности решила «вытащить» мне голос. К тому времени отец уж не мечтал, чтобы его дочери стали музыкантами. Хотя часто вспоминал, как на экзамене в музыкальной школе я играла на арфе «Сентиментальный вальс» Чайковского. Я яростно сопротивлялась урокам пения, прекрасно понимая, что из этого ничего не получится. Однако скоро сдалась и два раза в неделю под чутким руководством Лилии Ивановны, преодолевая природную застенчивость и стыд перед именитыми соседями, голосила: «Самсон, я тебя ожидаю!» К сожалению, моя учительница, не успев совершить невозможное, неожиданно умерла…

Отец все время за кого-нибудь просил. Иногда очень смешно сердился: «Черт бы его побрал! Я же все сделал! Что ж еще? Почему опять звонит? Найти ему жену? Убить тещу? Что?!» От раздражений внешнего мира его спасала друг и секретарь Нина Феодосьевна Слезина. Она вела все его дела, в том числе и по связям с общественностью, была его защитой, а подчас и спасением. И, конечно, вечной поклонницей. Нина Феодосьевна не смогла пережить уход отца из жизни и ушла вслед за ним.

— О поклонницах Козловского и Лемешева ходили легенды…

— Да. Они делились на «лемешисток» и «козловитянок». Жены Лемешева воевали с «лемешистками», а мама, наоборот, если звонили «девочки», из жалости иногда подсказывала, где можно поймать отца. За это «девочки» маму любили и поздравляли с праздниками вплоть до самой ее кончины. Эти женщины и в старости оставались для нее «девочками».

За отцом они организовывали настоящую слежку, — спастись от «девочек» было невозможно. Но. оказавшись в плотном кольце обожательниц, отец не терял самообладания, беседовал с ними с терпеливой вежливостью, отвечал на вопросы, шутил. До сих пор помню их счастливые лица, когда удавалось приблизиться к кумиру.

Мы, дети, тоже оказались в эпицентре интереса к отцу. Все в нас вызывало безумное любопытство окружающих: что на нас надето, что происходит дома… Мне все время хотелось спрятаться — родительская слава была тяжелой ношей.

— У Козловского было много друзей?

— Да, отец был очень живым и обаятельным человеком. Общительным. Любил шутить, разыгрывать, говорить изысканные комплименты, даже если его соседке на банкете перевалило за восемьдесят… Но с друзьями все было не так просто. В дружбе он главенствовал — здесь не было равноправия. В обществе Козловского, обладавшего удивительным биополем, человек робел, затихал и слушал его затаив дыхание. То же самое происходило и в зрительном зале. Это было похоже на чудо: он выходил — и все замирали еще до первой ноты, а потом зал взрывался неистовыми аплодисментами.

Отец обожал сюрпризы. Однажды неожиданно приехал в Ялту на девяностолетие сестры Чехова. Вошел, и под окнами грянул оркестр, который отец привел из ресторана. С девяностолетней именинницей он лихо станцевал лезгинку. Потом встал на колено и исполнил «О, Мари!» Мария Павловна была совершенно очарована галантным кавалером. Даже кокетничала: «Мой Ромео!» Вдруг «Ромео» неожиданно объявил: «Хочу пригласить виновницу торжества и ее гостей на морскую прогулку!» Все: «Что? Как?» Выходят, а у берега ждет катер, который отец пригнал из Гурзуфа. Восторгу было! «Ромео» по очереди перенес на руках Марию Павловну и других дам на катер.

Пока Марк Рейзен в лакированных концертных туфлях пел на сцене, отец с компанией прибивал гвоздями к паркету галоши оперного баса

Один памятный случай произошел за кулисами, потом о нем ходили анекдоты. Пока Марк Рейзен пел на сцене в лакированных концертных туфлях, отец с компанией прибивал гвоздями к паркету галоши оперного баса. После выступления, надевая галоши, бедный Рейзен никак не мог понять, почему они не отрываются от пола! В ЦДЛ отец неизменно участвовал в капустниках. Как-то вместе с ним «пел» комик оперетты Ярон. При этом последний не издал ни единого звука, держа в руках плакат с надписью «Когда вы поете, мы молчим». Однажды отец решил спеть с директором ЦДЛ Борисом Михайловичем Филипповым и его замом. Те долго сопротивлялись, но в конце концов согласились. Отец пел «Вечерний звон», а дирекция писательского дома уморительно исполняла припев: «Бом-бом». На одном капустнике он поставил «Севильского цирюльника», где графом Альмавивой был сам, Базилио — драматург Иосиф Прут, а Розиной — несказанно прекрасная Белла Ахмадулина. Режиссура спектакля предписывала Альмавиве время от времени поднимать поэтессу на руки. Отцу это прекрасно удавалось.

Иногда отцовские шутки были довольно жестоки. Однажды его концертмейстеру Науму Вальтеру довелось в этом убедиться. Раздался телефонный звонок: «Товарищ Вальтер! Вашу машину украли!» Бедняга обомлел и выбежал на улицу — его машина исчезла. Оказывается, отец с чьей-то помощью затолкал «сокровище Вальтера» во двор.

— А как отец воспитывал вас с сестрой?

— Он был очень строгим и требовательным, из тех отцов, которые хотят, чтобы их дети росли ангелами. Если выходили замуж — только один раз и на всю жизнь. Вообще-то мы его боялись, но на самом деле он был очень добрым. С приемов всегда приносил нам гостинцы: его карманы были набиты яблоками, конфетами. Мы, дети, оставаясь дома с бабушкой, всегда этого ждали с нетерпением.

Только ради отца я поступила в университет, — он очень этого хотел. Сама же мечтала о театральном училище. Больше всего на свете мне нравилось читать стихи. Но отец категорически был против того, чтобы его дочери стали артистками.

Сейчас я понимаю: он был моим лучшим другом не на словах, а на деле. Что бы ни случилось в моей жизни, отец тут же оказывался рядом и подставлял плечо.

И вот со мной случилась беда… Умер мой муж, греческий писатель Костас Котзиас. Скоропостижно. В Москве. Я сидела в маминой квартире, тупо смотрела перед собой и думала, что жить без него не смогу… С тех пор как родители расстались, отец никогда не переступал порога этой квартиры — она была для него табу. У отца были на это причины: здесь когда-то жил мамин муж Чаклин.

Было поздно. Вдруг раздался звонок в дверь. Мама побежала открывать, потом подошла ко мне: «Анечка, папа приехал». В дверном проеме стоял отец — седой, красивый, в черном костюме с черной бабочкой — и не решался переступить порог.

Я бросилась к нему. Мы стояли крепко обнявшись… Потом он ушел. Была середина ноября. Ранним утром я улетала с гробом мужа в Афины. Из дома вышла в четыре утра, спустилась во двор и оказалась в аду: дождь со снегом, пронизывающий ветер и кромешная темень. И вдруг посреди двора вижу серую отцовскую «Волгу». Он стоял рядом с машиной, закутанный до самых глаз в свой знаменитый шарф. В аэропорту отец проводил меня почти до самого самолета — просто шел, держа за руку. Таможенники узнавали его, здоровались и не смели остановить. С собой в Грецию он дал мне колоски пшеницы. По древнему украинскому обычаю зерна из колосков надо было бросить на могилу. Я так и сделала, но, к сожалению, они не взошли. Когда вернулась в Москву, отец повел меня в консерваторию слушать Моцарта. Он искренне верил, что только музыка может спасти в любой, даже самой страшной жизненной ситуации…

— Но она не спасла ваших родителей от разрыва…

— Ссоры становились все ожесточеннее, но тем не менее окончательный уход мамы от отца стал бомбой! Все вокруг были в шоке: «Уйти от Козловского! Невероятно!» Мама объявила отцу, что выходит замуж за профессора Чаклина, хирурга, который оперировал Тусю. На дому у нас собирались консилиумы врачей. Чаклин принимал в них участие. Тогда они с мамой и познакомились. Встречаясь с ним в лифте, мне всегда казалось, что от него неприятно пахнет больницей. Я возненавидела Чаклина с самого начала, но пришлось принять его ради мамы. Конечно, она, должно быть, испытывала благодарность за спасение ребенка, но решилась на разрыв, чтобы опять-таки наказать отца… Профессор оставил троих детей, причем последняя девочка была еще совсем крохотной. Его жена была моложе мамы раза в два. Но он безумно влюбился и, женившись на маме, переселился к нам.

Подруга уговаривала ее: «Галя! Прогнать такого обеспеченного человека?!» Но мама не была меркантильной и выгнала Чаклина из дома

Я с трудом терпела присутствие Чаклина у нас в доме. Сестра, наоборот, относилась к нему очень дружелюбно. Помню, мама просила у меня прощения: «Анюточка, ты пойми меня. Он не будет нам мешать…» Но из нового брака мамы ничего хорошего не получилось.

— А что случилось с вашей сестрой?

— У нее был врожденный дефект позвоночника, и, если бы Чаклин не сделал Тусе блистательную операцию, хорошенькой девочке грозил бы горб. Мама очень страдала из-за Тусиной болезни. Она водила Тусю по врачам, на лечебную гамнастику, почти насильно кормила (Туся была очень худенькой), но сестра почему-то к маме относилась очень жестоко. Она будто была обижена на весь мир. Отец страшно переживал из-за наших размолвок и следил, чтобы мы не ссорились. Я очень старалась…

Я рано вышла замуж Отец устроил нам с Шота очень красивую свадьбу на корабле. Вскоре после этого мы поссорились с мамой и ушли жить к отцу. Помню, в то время он постоянно говорил с нами о маме, иногда плохо — был обижен. Отец с Шота сразу подружились. Они не теряли связи и симпатизировали друг другу, даже после того как мы расстались. Думаю, в их отношениях сыграла определенную роль мужская солидарность. Отец осудил меня, когда я ушла от Шота: ему были близки переживания зятя.

— Ваш отец всегда производил впечатление баловня судьбы…

— Отец был орденоносцем, Героем Социалистического Труда, не единожды лауреатом Государственной премии, народным артистом СССР — и тем не менее оставался неудовлетворенным жизнью. Ему казалось, что его все не понимают, — государство, чиновники, семья, дети. Он считал себя мучеником. А порой им овладевала Великая Печаль, особенно в старости. Он рано ушел из Большого театра: обиделся на руководство, которое не заступилось за него, когда вышла статья в центральной прессе о немыслимых гонорарах Козловского. В знак протеста он не выходил на сцену целый год. Правда, эту «забастовку» мало кто заметил.

Отец мечтал хотя бы раз услышать оперу в «Ла Скала» — этой возможности ему не дали.

Своему другу писателю Льву Эммануиловичу Разгону, который стал редактором одного из моих переводов с греческого, изданных в «Детгизе», отец рассказывал об отношениях со Сталиным: «Хозяин меня любил! И все время приглашал на правительственные концерты. Однажды мне разрешили устроить заграничные гастроли. Я пел на одном из приемов. Ко мне подходит Хозяин и говорит: «Хорошо пел! Молодец! — и после паузы: — Говорят, ты за границу собираешься?» — «Да, Иосиф Виссарионович, надо показать советское искусство». — «А не побежишь?» — «Да что вы? Зачем мне эта заграница!» — «И правильно». На этом мои заграничные поездки и закончились».

Отец хотел провести остаток жизни в Ново-Афонском монастыре. Не удалось. Творческий человек, по-моему, вообще редко бывает счастлив…

О богатстве отца ходили легенды, но все они были мифом. В молодости он зарабатывал прилично: много пел в концертах, получая по нескольку ставок за выступление. У него были и шофер, и домработница, а нас с Тусей учила французскому гувернантка.

В старости же отец был просто беден. Он ведь очень рано стал пенсионером. И когда Хрущев неожиданно снял все дотации к пенсиям и привилегии, у них с сестрой, Анастасией Семеновной, которая всю жизнь была домохозяйкой, пенсии почти сравнялись. Он уже не мог платить ни домработнице, ни шоферу. Быт отца под конец жизни был плохо устроен. «Девочки»-поклонницы помогали как могли: ходили в магазин за продуктами, мыли полы на даче. Потом Ельцин вернул дотации, но все равно этого было недостаточно.

Пожалуй, такой длинной творческой жизни не было ни у одного певца. Как-то я улетала в Грецию, собираясь заехать в Лондон. Перед отъездом отец вызвал меня к себе. Ему исполнилось уже почти 90, он с трудом говорил и все-таки мечтал о творчестве: «Аня, найди в Лондоне Вишневскую. Я задумал снимать «Снегурочку». Для Берендея возраст не важен, записи можно взять старые, а у Гали нет возраста, она споет Купаву». Когда спустя время он понял, что из этой затеи ничего не получится, очень расстроился и вздыхал: «Нужен спонсор». Последнее слово он произносил, тщательно выговаривая. Оно было для него новым. Прости, отец! Найти спонсора я не смогла…

— А как сложилась судьба у Галины Ермолаевны? После разрыва они с вашим отцом виделись?

— Да, виделись. По праздникам мама приходила к нему в Брюсов переулок. Однажды отец даже взял ее с собой на Пушкинские праздники в Псков. На даче в Снегирях у мамы была своя комната. Отец всегда поздравлял ее с нашими днями рождения — присылал письма, телеграммы. В одной из них написал: «Это лучшее, что вы могли сотворить».

Говорят, что девочки больше любят отца. Может быть. Но мне с мамой было проще, она была моим другом, очень «своя». Я не все могла рассказать отцу, а ей могла. Она была очень светлым и удивительно оптимистичным человеком. Когда я плакала, перечисляя ей беды и обиды, она тут же находилась: «Я все поняла! Все придумала! Все будет хорошо, вот увидишь!» И начинала излагать свой супероптимистичный план.

Потрясающая женская судьба! В семьдесят шесть лет она снова вышла замуж. Однажды маму, которая к тому времени была одна и стала домоседкой, я почти насильно отправила в дом отдыха Большого театра «Серебряный бор»: «Не понравится — вернешься!» Она всю жизнь за собой очень следила: делала гимнастику, пользовалась кремами. Выглядела она в ту пору просто замечательно. По совету Славы Зайцева перестала красить свои буйные серебристые кудри, и это оттеняло изумительную кожу ее лица.

За маминым столом визави сидел бывший бас Большого театра Виктор Васильевич Горбунов. Он был старше мамы на два года. Они гуляли вместе по аллеям, много говорили. Потом мама уехала. А поскольку в старые времена девушки были очень строгими и телефонами не разбрасывались, свой номер она Горбунову не оставила. Он, бедный, в сильные морозы дежурил у нашего подъезда, надеясь, что она когда-нибудь выйдет, например, за хлебом. Однако просчитался: мама почти никогда не ходила в магазин. Но Виктор Васильевич не сдался, недаром бывший фронтовик, нашел телефон по справочной, и наконец позвонил.

«Дружите ради Бога! Ходите в гости, гуляйте… Но зачем же людей смешить?» — «Анечка, а он по-другому не согласен». Так мама оказалась в который раз в загсе

Оказывается, как он потом признался, после отъезда мамы ему повсюду виделся ее профиль: то на фоне цветущей сирени покажется в обрамлении пышных серебристых кудрей, то на водной глади пригрезится… Словом, Виктор Васильевич влюбился в маму без памяти! Стал присылать письма с красочными открытками, где трогательно говорил о своих чувствах. Потом решился пригласить в кино. «Что мне делать, Аня? Думаю, не пойду!» — «Ну почему, мама?! Ты ведь никуда не выходишь, сходи развейся» — «Ты с ума сошла! Ведь нас лифтерша увидит!» Пошла она на свидание только после того, как я составила хитрый план отвлечения внимания лифтерши. Потом последовало предложение руки и сердца по всей форме. Тут уж я рассердилась: «Дружите ради Бога! Ходите в гости, гуляйте… Замечательно! Но зачем же людей смешить?» — «Анечка, а он по другому не согласен». Так мама оказалась который раз в загсе. Их встретила женщина с лентой через плечо: «Вы посидите немножко, отдохните, вначале мы поженим молодых, потом обязательно запишем вас. Только не уходите». Они сидели взявшись за руки довольно долго. А вечером мама за праздничным столом с восторгом рассказывала мне, сестре и внучке, как выходила замуж. И как «такая хорошая женщина, которая расписывала», желала им большого счастья и молодой любви до самого конца. Создавалось впечатление, что она выходила замуж впервые! Молодоженка сидела за столом, а молодожен с удовольствием ей прислуживал. Так, кстати, у них и повелось. К маме Виктор Васильевич относился порыцарски, считая, что она не должна и пальцем притрагиваться к грязной посуде или, не дай Бог, делать другую работу по дому. Он, не переставая, рисовал мамины портреты. О качестве живописи умолчу, но замечу, что ими была увешана вся скромная квартирка Горбунова — свободного места на стенах не было.

После свадебного пира молодожены какое-то время продолжали жить порознь, пока мама не решилась переехать к мужу на Малую Грузинскую: «Знаешь, он считает, что жена должна жить с мужем по-настоящему!» Без сожаления переписала на меня квартиру, без оглядки оставив карельскую березу, красное дерево, картины, платья в шкафу. Все это она просто забыла, переехав в малогабаритную двухкомнатную квартирку с самодеятельными портретами на стенах. У нее началась новая счастливая жизнь. Жила мама в атмосфере обожания, которое принимала как должное. Просто иногда говорила: «Спасибо, Витенька!» — в ответ он расцветал от счастья. Виктор Васильевич и умер, служа ей. Из любви к ней. Мама обожала сорт яблок, который назывался странно: «Слава Победителю». В тот роковой день Виктор Васильевич плохо себя чувствовал, но все же отправился на поиски маминых любимых яблок. Через несколько часов она звонит мне в панике: «Вити нет!» Я нашла Виктора Васильевича в больнице, куда его с инсультом отвезли на «Скорой». На следующий день муж мамы умер. Мне выдали его удостоверение ветерана войны и сетку с ароматными яблоками.

Мама долго не хотела возвращаться на Тверскую, все оттягивала этот момент. Умерла мамочка легкой смертью, не болела, просто прилегла отдохнуть — и в тот же миг ушла от меня в небытие… Ей было восемьдесят шесть лет.

Красивой она была даже в гробу. На ее похороны приехал скульптор Нико Багратович Никогосян, академик. Когда-то в далекой молодости он прибыл из Армении в Москву, и ему удалось выбить заказ на скульптурный портрет отца. Бюст был почти готов — оставалось слепить только ордена. Но отцу все было некогда, тогда отцовский пиджак с орденами надели на маму и заставили позировать. Никогосян тут же влюбился в свою модель. Когда он появился на отпевании — красивый старик с седой гривой, то, увидев маму, воскликнул: «Да она же по-прежнему красавица!» Ее похоронили под боярышником на Троекуровском кладбище в компании офицеров. Думаю, таким соседством она была бы довольна, ведь картина военных времен «Актриса» жива до сих пор. Когда фильм вышел на экраны, бойцы писали маме восторженные письма из окопов, его смотрели в землянках, блиндажах перед боем. Однажды ко мне подошел очень пожилой человек в генеральской форме: «Я слышал, вы дочь Козловского, значит, ваша мама — Галина Ермолаевна? Вот мой адрес. Очень прошу… пришлите, пожалуйста, ее фотографию. «Актрису» я смотрел на фронте, потом в госпитале… Этот фильм помог мне выжить тогда… — и добавил после паузы: — Она была мечтою поколения…»

Кстати, любовь зрителей спасла маму в очень трудный момент, когда, прогнав Чаклина, она осталась с двумя детьми без средств к существованию и с невыплаченным паем за кооператив. Между прочим, Чаклин, несмотря на то что был богатым человеком, пытался отсудить часть нашей квартиры. Мама к тому времени не работала — Чаклин потребовал, чтобы жена ушла из театра. Подруга уговаривала ее: «Галя, что ты делаешь? Прогнать такого обеспеченного человека!» Но мама не была меркантильной и, прогнав Чаклина, оказалась заложницей ломбарда. До сих пор помню шелест огромной кипы бумаг — квитанций за сданные вещи и драгоценности. Она продала часть мебели, уволила домработницу… Стала ездить по провинции со своей программой и роликом — кадрами из фильмов «Пышка» и «Актриса». Она восстала из пепла, как птица Феникс! К ней вернулась радость творчества.

Мама никогда особенно не задумывалась о завтрашнем дне. Помню, после смерти Костаса я, продав побывавшую в аварии машину мужа, пришла к ней за советом: «Мам, купить шубу или, может, на черный день отложим?» «Конечно, шубу!» — ответила она без тени сомнения. Мне так не хватает ее оптимизма…

— Мужья задаривали ее подарками?

— Чаклин баловал, отец же, которого всегда интересовали высокие материи, считал, что люди, в том числе и женщины, должны быть скромными. Парадокс! Казалось, его спутницей должна быть совсем другая женщина — менее яркая, привлекающая меньшее внимание. Но ему нужна была именно мама. Загадка любви…

Я спросила у мамы: «Ты не жалеешь, что ушла от отца?» Она подумала и ответила решительно: «Нет! Столько всего разного было…»

Так что с отцом мечта о норковой шубе, которую теперь можно увидеть на каждом шагу, была для мамы недосягаемой, но одевалась она изысканно. В Москве тогда существовали замечательные портнихи. У меня в шкафу висит одно из маминых уникальных вечерних платьев с открытыми плечами, на костях, из черного панбархата — как в трофейных фильмах.

…Однажды я спросила у мамы: «Ты не жалеешь, что ушла от отца?» Она подумала и ответила решительно: «Нет! Столько всего разного было…» После того как мама прогнала Чаклина, они с отцом все-таки общались, и то, что происходило с папой в ее присутствии, не поддается описанию. Я была к тому времени уже взрослая, училась в университете, и мне было смешно наблюдать за отцом, который вел себя, как влюбленный гимназист. Теперь я понимаю: ведь мама была его молодостью, памятью сердца, олицетворением той счастливой поры, забыть которую — все равно что предать себя… Она появлялась, и он весь начинал светиться, совершенно менялся, молодел… Эта женщина до сих пор имела над ним власть. Но он не простил ее. И предпочел остаться один.

Между ними шел великий спор, в котором не было ни правых, ни виноватых. Мама доказывала, что виноват он, а она права. И стояла на этом насмерть. Этот суд продолжался всю жизнь. И сейчас, после их ухода, вопрос остался открытым…

Но до самого конца, несмотря на все мучительные разногласия, их связывала друг с другом тонкая, но очень прочная нить, которая все никак не могла порваться. Думаю, что это была Любовь…

Ирина Зайчик, КАРАВАН ИСТОРИЙ октябрь 2002

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*


Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.