Владимир Маяковский и Лиля Брик

Писатель Владимир Маяковский и Лиля Брик

В любви обиды нет

Большую радость отметили в доме, когда Ленин, не являвшийся поклонником таланта Маяковского, счел нужным поддержать его сатирическое стихотворение «Прозаседавшиеся». Нежданная похвала, сразу же ставшая достоянием гласности, сулила благосклонное отношение властей. Прямым следствием этого явился переезд в просторные хоромы в Водопьяном переулке, что напротив Главпочтамта.

Оттуда Лиля пристально следила за женщиной, чье имя не сходило с уст. Ее ревность к Айседоре Дункан была дважды естественной: обе претендовали на особое место в постреволюционной культуре, обе связали судьбы со знаменитейшими русскими поэтами. Лиля торжествовала, когда по ободу ее кольца Маяковский выгравировал ЛЮБ — при вращении это читалось «ЛЮБЛЮ Б ЛЮБЛЮ Б…» Инициалы Айседоры не давали такой возможности. Однажды в кафе Лиля забыла сумочку, и Маяковский вернулся за ней. Поблизости сидела еще одна известная женщина тех революционных лет — Лариса Рейснер. С печальной иронией она сказала: «Теперь вы будете таскать эту сумочку всю жизнь». «Я эту сумочку могу в зубах носить, — ответил Маяковский. — В любви обиды нет».

Сколько было писем: «Любимый мой Щеник! Я тебя ужасно крепко и навсегда люблю. Приеду непременно. Жди меня! Не изменяй!!! Я верна тебе АБСОЛЮТНО. Поклонников у меня много, но все они по сравнению с тобой — дураки и уроды. Целую тебя с головы до лап. Твоя, твоя, твоя Лиля». Он отвечал: «Помни ежесекундно, что, как только ты приедешь, возьму тебя на лапы и буду носить две недели, не опуская на пол. Весь твой Щенок». Когда они приехали в гости к Эльзе, Лиля уже не боялась, что сестра «уведет» Маяковского за собой: былое прошло — с обеих сторон. Неделя в Париже навсегда влюбила поэта в столицу мира, он встретился со множеством людей: с Жаном Кокто, Пабло Пикассо, Игорем Стравинским. Но тоска по «буче, боевой, кипучей» гнала назад, в Москву. Заграничные очерки в «Известиях» вызвали шумный успех. А на выступление в Политехнический Лиля буквально продиралась через толпу: юнцы, которым не досталось билетов, штурмовали зал, заняли проходы, лестницы, саму эстраду. Лилино раздражение вылилось в несколько обидных реплик, а потом — в требование расстаться. Ровно на два месяца: с 28 декабря 1922 года по 28 февраля 1923-го.

Наутро он писал в кафе, не стыдясь слез: «Раньше, прогоняемый тобой, я верил во встречу. Теперь чувствую, что меня отодрали от жизни, что больше ничего и никогда не будет. Как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду. Что бы ты ни велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Я люблю, несмотря ни на что и благодаря всему. Будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая». Какой грех заставил его ползать на коленях в надежде на милосердие? Что побудило Лилю взять столь долгий тайм-аут для их совместной любви? Она понуждала его поверить, что в разрыве повинен он. Между тем причиной был ее роман. Александр Михайлович Краснощеков (или Абрам Моисеевич Тобинсон, или Фроим-Юдка Мовшев-Краснощек), выпускник Чикагского университета и экс-премьер-министр марионеточной Дальневосточной республики, занимал должность заместителя наркома финансов. Ему было 42 года, он был красив, обаятелен, а его дочь Луэлла привязалась к Лиле сразу и на всю жизнь. За время моратория (в академическом издании он назван «добровольным домашним арестом») Маяковский написал поэму «Про это». Мало кого объект любви подвергал страданиям с единственной целью — выжать из влюбленного автора поэтический шедевр. И когда в Водопьяном собрались друзья, Лиля сияла: ее портрет работы фотохудожника Родченко украшал обложку первого издания поэмы, вышедшей с посвящением «Ей и мне» (для осведомленных — достаточно). Елена Юльевна сменила гнев на милость и решила, не изменяя взглядов на семью и брак, принять супружество дочери с Маяковским при совместно проживающем муже. А Маяковские продолжали осуждать образ жизни сына и брата, залетевшего в чужое гнездо, вместо того чтобы вить свое. Они все пережили новый шок, когда треугольник достроился до квадрата и о романе Лили с замнаркома, попавшим под следствие, стала судачить вся Москва. Публика ломилась на премьеру скандальной пьески «Воздушный пирог», в которой директор банка Коромыслов встал на преступный путь под влиянием любовницы — актрисы и балерины Риты Керн. Люди без труда разгадали, кто есть кто. А то, что на спектаклях не бывали ни Лиля с Краснощековым, ни Брик, ни Маяковский, лишь подтверждало слухи. Так же, как отчаянные строки «Ревность обступает скалой» и «Их и по сегодня много ходит — всяческих охотников до наших жен»…

Но Лиля была — Лиля. Ее натура требовала новых встреч и новых увлечений. Приятный романчик подарил ей Париж — за ней там ухаживал еще безвестный художник Фернан Леже. Но она как раз и любила не знаменитых, а тех, в ком проницательно видела будущую знаменитость. Солиста балета Асафа Мессерера, будущего автора романов о Пушкине и плеяде Юрия Тынянова, кинорежиссера Льва Кулешова. Скрывать свои любовные связи она считала делом ханжеским и никчемным. И, когда Маяковский в Америке познакомился с русской эмигранткой немецкого происхождения Елизаветой Зиберт (Элли Джонс) и родилась Хелен-Патриция (в русском варианте Елена Владимировна), Лиля ничуть не испугалась. Раз это не нашло отражения в стихах, можно было не вмешиваться. А вот для того, чтобы красавица Наташа Брюханенко не вышла замуж за Маяковского, Лиля сделала все. И знала о фразе: «Наташа, хотите, буду вас любить на втором месте?» — и об ответе: «Не любите лучше меня совсем!»

Тучи сгущаются

majakovski brik

1927 год стал важной вехой: для Маяковского — высшей точкой его признания при жизни; для Осипа — официальным браком с Евгенией Соколовой (Жемчужной); для Лили — завершением нескольких романов и, видимо, первым в ее жизни любовным крахом. Вознамерившись украсить компанию своих обожателей режиссером Всеволодом Пудовкиным, она вынуждена была признать, что ее магические чары эффекта не возымели. Самолюбие женщины, не знавшей поражений, было ранено, но она выдержала удар. Написала сценарий пародийного фильма «Стеклянный глаз», позвав на главную роль красавицу Веронику Полонскую, окончила курсы водителей. В Париж написала: «Щеник! У-УУ-УУУ! Волосит! Купи автомобильчит!» А Волосит в это время ухаживал за топ-моделью фирмы «Шанель» Татьяной Яковлевой. Он влюбился не на шутку — свидетельство тому стихи: «В поцелуе рук ли, губ ли, в дрожи тела близких мне…» Заказанные им букеты цветочная фирма доставляла красавице и после его гибели. Но публикация «Письма Татьяне Яковлевой» ждала хрущевской оттепели: трибун революции не имел права на любовь к эмигрантке.

Потом было ее венчание в церкви с виконтом дю Плесси, был Лилин роман с выдвиженцем из Киргизии Юсупом Абдрахмановым. Тупиковая личная ситуация предвещала Маяковскому трагический исход. Он рыдал в парижском ресторане: «Я перестал быть поэтом. Я превратился в чиновника». Но ведь была пьеса «Клоп», и Мейерхольд восклицал, рухнув на колени: «Гений! Мольер!» И была премьера, и новая пьеса, и опять Мейерхольд восклицал: «Мольер! Шекспир! Гоголь!» Но Победоносикова ведущий комик его театра Игорь Ильинский (в «Клопе» — Присыпкин) играть отказался: перепугался сатирических красок в образе героя. А когда в феврале 1930-го поэт устроил юбилейную выставку «Двадцать лет работы» (не столько подвести итоги, сколько открыть для себя новые рубежи), приглашенные чекисты, цекисты и сам товарищ Сталин не почтили ее своим присутствием. И даже вступление в Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП) не помогло. Пришли разгромные рецензии на премьеру «Бани» из Ленинграда. Михаил Зощенко вспоминал: «Ни одного взрыва смеха, ни одного хлопка. Более тяжелого провала я не видывал».

Тут еще Лиля и Осип собрались за границу — почему-то вместе. Как она, с ее безошибочным чутьем, легкомысленно отправилась в не слишком ей нужный вояж, оставив Маяковского наедине с самим собой? Ответ один: скорее всего, эта поездка нужна была не ей, и отложить ее она не могла, даже если бы захотела. С органами не шутят. А тут еще жесточайший грипп Маяковского — он этой хвори всегда боялся. Но и это, наверное, бы обошлось, если бы не Вероника Полонская, которую когда-то сознательно бросила в его объятия Лиля. Любой брак Маяковского автоматически приводил к прекращению его семейного союза с Бриками, а это грозило им не только финансовым крахом. Сколь ни была обаятельна Лиля, сколь ни был умен Осип, стержнем, душой, магнитом дома был Маяковский. Любая его жена «двусемейственности» не потерпела бы. Вот почему Лиля радовалась нараставшей близости Маяковского и Норочки. Их близость была тайной только для Михаила Яншина, уверенного в своей неотразимости и в преданности жены.

Любое слово невпопад со стороны дорогой ему женщины грозило Маяковскому нервным срывом, а отсутствие сопротивления быстро приедалось — из этого заколдованного круга не было выхода. 13 апреля 1930 года он впервые провел вечер у Валентина Катаева (Лиля всегда просила его НЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ С КАТАЕВЫМ. Почему, осталось неизвестно). Пили, резались в карты, Маяковский то и дело вызывал Нору в соседнюю комнату, домогаясь согласия уйти от Яншина. Утром 14-го он привез ее в свой кабинет, служивший им комнатой для свиданий. Лиля предполагает: хотел доказать самому себе, что Нора не устоит под его напором и бросит мужа, театр…

Это был уже тяжко больной психически человек, нуждавшийся в медицинской помощи. Но несчастная актриска не была врачом. Едва она вышла из комнаты, раздался роковой выстрел.

«Лиля, люби меня!»

Встречал Лилю на пограничной станции молодой литератор Василий Абгарович Катанян, давний друг Бриков и Маяковского. Газеты опубликовали предсмертное письмо: «Товарищ правительство, моя семья — это Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская. Если ты устроишь им сносную жизнь — спасибо».

Но перед всем этим: «Лиля, люби меня!»

Кольца — его и ее — она с той поры носила на шнурке не снимая. Что не помешало ей летом 1930-го выйти замуж за красного командира Виталия Марковича Примакова. И после этого амурные истории прекратились. Не возраст тому помешал (что такое 38!) — просто Примаков был не Маяковский и не Брик. И значит, шокировавшие современников истории не были Лилиной сущностью, а были лишь образом жизни, причем в определенных условиях и при определенных спутниках. В берлинском кружке Бертольта Брехта супруги познакомились с Эрнстом Бушем, исполнявшим зонги на слова Маяковского. В Москве Лиля окунулась в подготовку мемуарного альманаха «С Маяковским». Трудно сказать, кто надоумил ее попросить лично Сталина извлечь из забвения имя и творчество Маяковского. Мертвый он не был опасен, толкование его становилось монополией партийных идеологов, и Сталин с удовольствием начертал: «Безразличие к памяти Маяковского — преступление». В квартире Бриков орали, целовались, обнимали Лилю. Она поспешила обрадовать мать и сестру Маяковского (тогда их отношения еще были нормальными). В Колонном зале все они созерцали со сцены восторг допущенных на торжество гостей. Эйфория набирала обороты. И Лилины «сто дней» длились дольше, чем у Наполеона: целых 250… Но 11 июня 1937 года расстреляли Примакова, и она приступила к чистке своего архива. Потеря для истории невозвратимая! Остаток ее дневника если и можно считать историческим документом, то лишь как памятник страха и ужаса, охвативших страну. Из двадцати семи подписавших в «Правде» некролог Маяковскому расстреляны одиннадцать (по тем временам не худший процент). Ее Сталин вычеркнул из списка на арест: «Нэ будем трогать жену Маяковского». Прав Юрий Карабчиевский: «Брики уцелели только благодаря славе Маяковского, а сам он уцелел благодаря своей смерти». Лилю грозил засосать алкогольный омут. Спасибо, друзья бросили спасательный круг. 9 июля 1937 года Василий Катанян стал ее мужем, и они приютили у себя Луэллу Краснощекову.

1963 год. Вспоминает Борис Слуцкий: «Достаточно было раз увидеть Лилю Юрьевну, чтобы туда тянуло как магнитом. У нее поразительная способность — заставить тебя поверить в свои силы. Она сказала: «Боря, вы поэт! Но вы должны работать как вол». Она молодела рядом с племенем новой русской поэзии — Михаилом Львовским, Павлом Коганом, Михаилом Кульчицким, Николаем Глазковым, живо напомнившим ей Велимира Хлебникова».

В 1943 году дома — без всякой парадной помпы — Лиля отметила 50-летие Маяковского. А за два месяца до Победы она похоронила Осипа, который только что начал вести семинар в Литературном институте. Лиля тогда сказала: «Когда умер Володя, когда умер Примаков — это умерли они, а когда умер Ося — умерла я». Кончилась война, жизнь стала налаживаться. В Лилином гостеприимном доме по-прежнему царили взаимопонимание и общие интересы. Здесь познакомились Майя Плисецкая и Родион Щедрин. Константин Симонов служил мостиком между Лилей и семьей Эльзы Триоле — Луи Арагона. Лишь «дело врачей» так шокировало Лилю, что она снова кинулась искать забвение в алкоголе. А 5 марта 1953-го не отходила от радиоприемника. Она думала о том, что мертвое чудовище, заставлявшее при упоминании своего имени дрожать весь мир, все-таки избавило ее от неминуемой гибели пятнадцатью годами раньше.

Лиля времен оттепели и застоя

spektakl majakovsky

Первым зримым следствием наступивших перемен была состоявшаяся 6 ноября 1953 года премьера пьесы Василия Катаняна «Они знали Маяковского». Чувство близящейся свободы — пусть призрачное — возвращало надежду на лучшее. Шли реабилитации. Лиля была полна жизни, ее снова окружали талантливейшие современники, ее имя по-прежнему было на устах у тех, кто «крутился» в литературно-театральной среде. Приехал из Америки Давид Бурлюк, Арагон познакомил Лилю с Ивом Монтаном и Симоной Синьоре, и в 1956-м она убедила их не отменять гастроли в СССР в знак протеста против подавления венгерского восстания. Она понимала: те, кто стрелял по повстанцам, в гробу видели песни Монтана, а те, для кого ему предстояло петь, относились к палаческой акции точно так же, как сам Монтан. Настоящим праздником стала для москвичей Неделя французского кино. Лиля пригласила гостей на ужин, и Жерар Филип галантно ухаживал за нею, на глазах у всех возвращая ей молодость.

Когда Хрущев не продлил срок действия авторского права на произведения Маяковского («Слишком жирно!»), Лиле перекрыли единственный источник существования. Но к этому ей было не привыкать. Пошли в продажу вещи, скромнее стала повседневная жизнь. Но все такими же оставались вечера, на которые приглашались дорогие гости. 1958 год принес еще одну радость: статуя в центре Москвы ознаменовала собой осязаемое бессмертье поэта. «Лиля, люби меня!» — заклинал Маяковский. Теперь она могла с чистой совестью сказать, что сделала все, что было в ее силах.

Но оттепель сменили «заморозки». В газетах и журналах Лилю, не стесняясь в выражениях, стали поливать грязью. Итогом возни стало постановление: личную переписку тех, кому Кремль определил место в истории, публиковать «только с особого разрешения ЦК КПСС». Под запрет попала и Лиля Брик. При издании произведений Маяковского исчезли посвящения ей. На фотоснимках, где Маяковский и Лиля были вместе, теперь оставляли его одного. Ее стали называть проповедницей разврата и «фиктивной любовью» Маяковского. Все ради единственной цели: вытравить из биографии поэта Бриков. Более того, доказать, что Лиля — убийца Маяковского. 78-летняя женщина, чуждая политики, расплачивалась все за то же: за то, что была Лилей Брик. За свои этнические корни и за то, что фактически ей одной суждено было стать музой поэта.

Людмила Маяковская добивалась ликвидации мемориала в Гендриковом. Со смертью старшей сестры антибриковская КАМПАНИЯ могла захлебнуться, поскольку антибриковская КОМПАНИЯ теряла главный мотор, да и фасад, коим можно было прикрывать свои действия. Они торопились под занавес ухватиться за последнюю волю завещательницы: «Я категорически возражаю, чтобы в торжествах по случаю 80-летия Маяковского участвовали так называемые «друзья» Володи Л. Брик, «биограф» В. Катанян, а также К. Симонов, Е. Евтушенко, А. Вознесенский и т.д.». Роберт Рождественский, не только стихи которого, но и внешность напоминали Маяковского (и он всячески подчеркивал это сходство), дал гневную отповедь «доброжелателям»: «Если у человека 40 и 50 процентов лирических стихов посвящено Лиле Брик, то, хоть мы все застрелимся, они все равно будут посвящены Брик и никому другому».

И все же официальные торжества по случаю юбилея обошлись без нее. На телевидении запретили показ фильма «Барышня и хулиган», где новое поколение могло бы увидеть живого Маяковского (но и Лилю рядом с ним!). Впрочем, ей было с кем отметить этот праздник…

В последние годы Лиля была добрым гением и спасительницей Сергея Параджанова. В Париже в нее, 84-летнюю, не на шутку влюбился 29-летний романист Франсуа-Мари Байе. «Все-таки жизнь прекрасна. И есть еще множество дел!» — воскликнула она незадолго до… самоубийства. Это случилось 4 августа 1978 года…

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.